Андрей Иванов. Отрывок из романа «Бизар»

ivanov 1

В вышедную в минувшем декабре книгу «Исповедь лунатика» (издательство «Авенариус») вошло два романа: «Бизар» и «Исповедь лунатика». Вместе с «Путешествием Ханумана на Лолланд» эти романы составляют «скандинавскую трилогию» Андрея Иванова. Действие трилогии начинается в середине девяностых и заканчивается в наши дни, географически охватывает Прибалтику и Скандинавию, герои книг — это в основном маргиналы, авантюристы, бездомные, пациенты психиатрических клиник, заключенные тюрем, беженцы, поэты, религиозные деятели и музыканты. Осенью 2014 года роман «Бизар» был издан в России отдельной книгой в серии «Современная классика» издательства РИПОЛ, а также вышел на эстонском языке в издательстве Varrak. 


Последние дни в Кнуллереде мне скрасил Анес. Как-то ночью его привезли в инвалидном кресле, буйного и, как казалось, пьяного или под кайфом (на самом деле, он только что пережил аварию, в которой погиб его друг). Анес сразу всем объявил, что он из группировки «Бандидос». Грозно предупредил: на кривой козе не подъезжать! Ему что-то кололи, от этих уколов он хохотал и потел, просто обливался потом, и хохот его постепенно переходил в болезненные стоны. Он утирал свое безобразное лицо полотенцем и тут же выстреливал им в кого-нибудь, доставал мощным шлепком по заднице санитарку, и шкодливо хихикал, и снова стонал. Он был огромный, даже в инвалидном кресле он был почти с меня ростом; мускулистый — в три раза шире меня.

— Я вешу сто двадцать три килограмма! — говорил он, и изо рта его капало. — Я ебаться хочу! Отпустите меня домой к жене или привезите шлюху! У меня есть деньги! Я заказываю: пиццу, вино и стриптизерку!

Три дня Анес был в полной прострации, пирамида Кнуллереда ему казалась сном, а дурики и медсестры — галлюцинациями, и я в том числе (о, какая это была отдушина: находиться в те жуткие дни рядом с ним, этим монстром! я пил отвратительный ромашковый чай, курил Bali Shag1, слушал его кошмарные истории и — чувствовал себя галлюцинацией). Анес был похож на ящера во время линьки: весь в золоте и татуировках (многие были не окончены, кое-какие побелели и поверх них, старых, ползли новые кружева ужасов, черепов, клыков, кинжалов и пр.). Он раскатывал по холлу в пирамиде, пулял в санитарок бумажками и пирожными, обрушивал кадки с цветами и требовал проституток! Стриптизерок! Вино! Водку! Рок-н-ролл! Маленький лоб, обезьяньи уши, орлиный нос, зеленые дьявольские глазки, которые постоянно целились, длинный острый подбородок с безобразной ямочкой. Он сказал, что дважды бежал из Вестре.

— Это так просто. Раз-два и готово! Сущие пустяки. Я бы даже сейчас оттуда сбежал —
в инвалидном кресле, как нечего делать!

Как бывалый солдат молодому, пустился рассказывать о своем послужном списке, об убийствах и побегах из тюрем. Все вокруг были этим несказанно довольны: конечно, хамоватый главарь успокоился, сидит и пьет кофе, болтает с каким-то русским недоумком, — все мне подмигивали с благодарностью. В ауделинге2 стало тихо. Мы пили слабый кофе литр за литром, медсестры меняли термосы, снабжали сигаретками. Анес сказал, что давно не говорил по-английски, смаковал каждое слово, много лет жил в Америке, рокерил и качался, укрощал лошадей и сверхскоростные мотоциклы, бился в клетке на смерть с колумбийскими и тайскими бойцами за деньги. Об этих боях он говорил особенно подробно, бои были непростые, единственное правило этих поединков было: не использовать ни рук, ни ног, а драться только головами. Встанут два бойца друг против друга, и, как петухи, давай лбами шарахаться. Кровь летит во все стороны! У Анеса было много впечатляющих шрамов, вмятин и прочих отметин на лице, и сильно путаная история болезни. Он сам не понимал, чего от него хотят в психиатрическом отделении.

— Что я тут делаю, вашу мать! — ревел он на мимо проходивших врачей. — Чего вам от меня надо? — Врачи вежливо что-то отвечали и торопились скрыться в кабинетах. — Я не должен здесь находиться, — ругался он и сбивчиво рассказывал мне: — Они перепутали. В Дании такая путаница — ты не поверишь! Однажды мне чуть не вырезали почку. Прикинь, привезли в операционную, стали уже наркоз готовить, зачитывают подробности болезни и говорят, что хотят вырезать почку. Я ни в какую! Это ошибка! Они: вы такой-то такой-то? И произносят чужую, но похожую фамилию. Я говорю: нет, я такой-то! Они: вы уверены? Я: конечно, уверен! И вот я здесь! Прикинь! Меня оперировали… После аварии! В нас стреляли! Я весь в пулях! Смотри! — Распахивал халат, отдирал пластырь, обнажая пулевые ранения. — Мой друг сгорел в машине на моих глазах! От меня до сих пор несет горелой человечиной, чуешь? А что я мог сделать? Я просто вывалился из машины, я — инвалид, я не мог подняться, лежал истекая кровью и смотрел, как мой друг сгорает в машине… А что ты бы сделал на моем месте?

Он трещал без умолку, как под коксом. Говорил и говорил… о какой-то жилке, которая вздрагивает в сердце, о каком-то капилляре, который в любой момент мог разорваться у него в голове… Он утверждал, что в его теле было более дюжины пуль, которые еще предстояло извлечь; прочие раны еще не были залечены; кое-что было вовсе неизлечимым; кости его ног, например, были измельчены настолько, что у врачей опускались руки, им больно было смотреть на снимки.

— Я никогда не встану на ноги, — говорил он, — но плевать на это! Я и так смогу жить!

Он при мне выскребал из себя кусочки мяса, из-под него постоянно струилось что-то — не то кровь, не то спинной мозг, — за ним мыли пол. Он не обращал на это внимание. Это же ерунда! Он был более, чем в сотне аварий. Зачем на пустяки обращать внимание? У него было семьдесят боев в клетке! Тринадцать разрывов связок! Он толкал на грудь что-то около двухсот килограмм. Он выступал. Был знаменитый культурист. Имел всех шведов и финнов в рот, понял! У него на глазах погибло много товарищей. Один просто умер от разрыва сердца — перетренировался. Он многое повидал, вот так, да… Он сидел в Вестре с историческими личностями криминального мира Скандинавии. Анес прошел сквозь огонь, воду и медные трубы, вышел калекой, но женился, будучи инвалидом, и сделал ребенка! Убеждал меня в том, чтоб я сделал ребенка своей подруге, прямо сейчас! Немедленно! На первой же свиданке — засадил и погнал, чтоб понесла, понял! Он истекал кровью и кричал, как динозавр. Ему носили тазики и чай, его мыли, обтирали, перевязывали… Он всех посылал ко всем чертям. Пошли вон, недотыкомки! Его навещали бандиты, которые с трудом проходили сквозь двери. Он впал в транс, когда увидел по телику, что убили какого-то главаря «Бандидос». Он кричал, что знал мужика! Что убитый был его боссом когда-то! К нему приехали ребята, они долго совещались, — собирался общак для похорон и замышлялось что-то, ответный удар по «Ангелам Ада», наверное…

Постоянно жаловался на то, что поговорить ему не с кем.

— Кроме тебя, ну, с кем? с кем тут говорить? Эти мальчики и девочки, — кивал он в сторону персонала, — что они в жизни видели? Ни черта не знают и еще меня будут таблетками пичкать?.. Да пошли они к черту!

Я лучше с бабулькой буду дружить, — говорил он и подсаживался к полоумной старухе Грете. — Она войну видела, видишь, совсем от горя ослепла!

ivanov 2

От нечего делать Анес взял над Грете шефство. Она бродила по пирамиде на ощупь. Часто не могла найти свою комнату. Забредала ко мне, садилась, вздыхала, устраивалась прилечь. Я не сразу ее замечал — такая маленькая она была и так тихо ходила, — будил, говорил ей, что она снова перепутала комнату; она усмехалась, вздыхала, называла меня каким-то сладким словечком, просила отвести в свою комнату; я вел слепую, к нам присоединялся Анес в кресле. Он путал ее имя, называл ее то Бирте, то Берта — нет, он говорил: «бабушка Бирте», «бабушка Берта», — то еще черт знает как. Грете не спорила, она была довольна оказанным ей вниманием, тем, что у нее такой кавалер. Каждый обед и ужин у нее теперь превращался в церемонию. Все постояльцы Кнуллереда садились за один большой стол. Анес сажал старуху себе на колени, она была крошечная, невесомая; он кормил слепую с ложечки, отламывал хлеб, клал ей в рот, приговаривал “såden, såden”3, так, мол, так. Комментировал меню, — на столе всегда было tutti frutti, как в ресторане на пароме, настоящее A La Carte.

— Не желаете ли бобов? — галантно спрашивал он. — Бобы очень полезны.

— Да? — изумлялась бабулька. — Миленький, как же это? Бобы — еда бедных в плохие времена!

— Не то чтобы я настаиваю… Но это не те бобы, какими в сказках кормят несчастных детишек… Это — французские бобы, хорошо проваренные в томатном соусе…

— А! В таком случае, — блеяла Грете, — что ж, можно попробовать.

— Я рекомендую… Бобы полезны для работы мозга, — говорил он всем авторитетно, и мне делал знаки, чтобы ел бобы. — Бабушка Бирте, бабушка Бирте, плохие времена не настанут в Дании, если вы всего лишь попробуете ложечку бобов!

— В самом деле, дорогой, — соглашалась она, и Анес ее кормил бобами с ложки.

— А, может, теперь рыбки? — спрашивал он. — Положить ли сыру на хлеб?

— Будь добр, сладенький мой…

— А, может, еще бобы? Вам понравились бобы?

Она вздыхала, гладила Анеса по его безобразной голове, называла его ласковыми словами…

Под конец она мне так осточертела, я с трудом ее выносил. Она выводила меня из себя тем, что повадилась постоянно спрашивать, который час. Садилась рядом со мной, подносила мне под нос свои крошечные часики и спрашивала: «Драгоценный мой, не скажешь, который будет час?» Она этот трюк проделывала семь раз на дню. Чутьем находила меня, присаживалась и спрашивала… Я понаблюдал за ней и заметил: она так доставала не меня одного! К другим она тоже приставала, к каждому у нее был свой вопрос, а я почему-то должен был сказать, который час. Часики у нее были просто микроскопические. Я ничего не мог на них рассмотреть; не различал даже стрелок на циферблате. Зачем ей часы были вообще, если она ничего не видела? Я говорил ей, чтоб сама посмотрела на часы на стене! На стене были огромные часы, как на вокзале. Круглые, с уродливыми стрелками, они выглядели слишком советскими. Я смотрел на них и не понимал, который час. Однажды под действием лекарств я так долго на них пялился, пытаясь понять, сколько времени, что стал слышать звуки Балтийского вокзала… голоса диспетчеров… пассажиров… уборщицы и Катавасия, свихнувшегося математика, который в уме мог совершать самые невообразимые подсчеты, он умножал трехзначные числа, извлекал корни, питался объедками, пил одеколон, собирал старые газеты, что пачками лежали возле газетных аппаратов, предлагал их за две копеечки и детям считалочку рассказывал:

Жил да был на свете мальчик
песенки он пел
с ним дружил наш Катавасий
он давно не ел
Ребятишки, дайте копеечку Катавасию! Он пойдет и поест…

Анес сказал, что это со мной из-за лекарства.

— Тебе нужно есть бобы и побольше пить воду. Нужно чистить организм. Пей воду графинами и ешь бобы!!!

Я наливал себе воду. Он продолжал:

— Лекарство из тебя сделает идиота. Этим дерьмом никого не вылечишь. Они нас им пичкают затем, чтоб мы не буянили, а вообще, в дурках не лечат. Кому нужны здоровые люди? Разве можно контролировать здоровых людей? Государству полезней иметь стадо дебилов, больных, — такими проще управлять. Государство не заинтересовано в лечении шизиков! Тебе дают таблетки, чтоб ты размяк, чтоб не сбежал, чтоб на все согласился. Сегодня ты не смог сказать старухе который час, завтра ты к этому привыкнешь, перестанешь обращать на это внимание вообще. Ты в психушке, зачем тебе знать время? Тебя позовут когда надо: пожрать и принять лекарство, скажут, когда лечь спать. Тебе включат телик, и ты будешь смотреть все, что тебе покажут. И со всем, что тебе скажут, согласишься. Ты проходишь институализацию, приятель. То есть медленно превращаешься в зомби. Часы — это только начало. Ты здесь всего лишь месяц. А что будет через год? В тюрьме лучше. Там хотя бы есть с кем поговорить, время летит быстро, можешь выбирать людей, с кем ты хочешь говорить, а с кем — нет. А здесь говорить не с кем, одни идиоты кругом. Все подавлены, все изнутри мертвые. В тюрьме все же нормальные в психическом смысле люди, там здоровее обстановка. А тут…. Меня тут бесит все! Тут как на вокзале! Все шастают! Врачи, медсестры с бумагами, менты привозят конченых нариков, которые блюют за столом. По ночам дверями хлопают. Этот придурок-швед, ночной вахтер, три раза за ночь что-то разогревает себе в микроволновке, ты слышал? — Я кивнул: это было правдой — швед в свои дежурства спать не давал, он все время что-то жрал, заваривал чай, разогревал бутерброды, шуршал какими-то журналами, а то и вовсе нагло смотрел телевизор. — Спать невозможно! Одному побыть тоже. Все время следят. Если я хочу с тобой поболтать с глазу на глаз, то нам нельзя, например, посидеть в твоей или моей комнате. Доктора и сестры бегают. Все курят, нервничают, как в ожидании бомбежки. И они еще хотят, чтобы тут кому-то стало лучше! Лучше? Да тут окончательно свихнешься! За неделю!

Скоро Анес добился того, чтоб его отправили домой. На прощание опять посоветовал есть побольше бобов и покончить с письмами.

— Не читай ее письма и не пиши свои! Вы выбрали неверную стратегию. Ты должен ее обрюхатить и как можно скорей. Тогда толк будет. Поверь мне, я опытный в этом деле. Бабе нужно забабахать ребенка! Как только она понесет, картина изменится, и в вашем деле появится сдвиг. Вот увидишь! К вам моментально изменится отношение.

Я поблагодарил его за совет. Когда его увозили, все с ним прощались с приторными улыбками; даже встали у окна помахать рукой (Грете тоже махала — она стояла у стеклянной двери в курилку, думая, что это окно).

 


1 Сорт табака.
2 Отделение (дат.).
3 Таким образом (дат.).


читать на эту же тему