А что у трезвого на уме?

pjanye

В рамках прошедшего с 8 по 18 октября в Таллинне и Силламяэ фестиваля «Золотая маска» авторы ПЛУГа попали на три спектакля: «Пьяные» (реж. Андрей Могучий), «Русский блюз. Поход за грибами» (постановщик Дмитрий Крымов), «Плыл кораблик белопарусный» (реж. Мария Критская). Еще очень хотелось посмотреть «Человек из ресторана» (режиссер-постановщик Егор Перегудов), но на него свободных мест не оказалось. Публикуем рецензию на тот спектакль, что понравился нам больше всего.  Действительно понравился. И кстати, судя по данным Российской Национальной театральной премии «Золотая маска», это единственная постановка, из представленных в Таллинне, которая получила  одноименный приз в этом году. Стоит добавить, что мюзикл «Джеккил и Хайд» (реж. Керо) вошел в лонглист премии. Все остальные спектакли – работы этого года, и об их номинировании на премию мы, возможно, услышим в году следующем.


В спектакле «Пьяные» Санкт-Петербургского БДТ, в постановке Андрея Могучего по пьесе Ивана Вырыпаева смущает, по большому счёту, только две вещи. Во-первых, отчего-то у всех героев дико иностранные имена. Марк, Магда, Марта, Рудольф, Габриэль и так далее. Что, конечно, вполне объяснимо тем обстоятельством, что Вырыпаев, по словам режиссера, которые я услышал, впрочем, не из первых уст, адаптировал пьесу какого-то западного драматурга, изменив ее при этом до неузнаваемости. Мол, имена остались исключительно как напоминание об изначальном варианте этой пьесы, как трибьют автору, у которого взято – что? Идея? Философия? Содержание? Кто его знает, только сведений о первоначальном варианте интернет не дает. Возможно, я не умею искать, возможно, это мистификация автора и режиссера – не знаю. Возможно, иностранные имена призваны подчеркнуть универсальность происходящих на сцене историй, их непривязанность к конкретной территории и времени. Если так, то я соглашусь и приму этот вариант – имена и вправду универсально-нейтральные. Хотя все равно выглядит чуть-чуть странно – русский драматург, русский театр, и какие-то неожиданные Рудольфы и Габриэли. Я не к тому, что писать и ставить нужно исключительно о своей стране, просто выбор иностранных имен должен иметь какое-то внутреннее оправдание. Ладно, это я придираюсь.

Вторая придирка заключается в следующем. В интернете легко находится оригинальный текст Вырыпаева – и вчитываясь в него, я ощутил, что писательская часть моего организма слегка взбунтовалась. Андрей Могучий причесал спектакль, в смысле лексики. Понятно, что ему приходилось иметь дело с российской цензурой, депутатом Милоновым и так далее, но ненормативная лексика оригинала выглядит в данном случае гораздо органичнее, чем БДТ-шные «нормативно-бранные» (как сказано в программе к спектаклю) замены. В конце концов, пьяные не выбирают свой лексикон, и если уж делать спектакль об этом, то, как мне кажется, нужно идти до конца. Тем более, на нашей гламурной и бомондной «Золотой маске» это смотрелось бы еще более изящно.

В остальном – спектакль очень сильный, производящий впечатление, бьющий по мозгам. Все, как и должно быть с хорошим театральным искусством. Думаешь о нем, пока его смотришь, думаешь о нем, пока едешь домой, думаешь о нем еще несколько дней. Пытаешься сформулировать для себя, что же ты такое увидел. Вроде бы все очень знакомо, да не совсем. Вроде бы и сам ты периодически – достаточно часто, к сожалению, – попадаешь в схожие ситуации, но это все исчерпывается первым актом. На самом деле вот это разделение на действия в случае данного спектакля выглядит очень показательным, едва ли не лучшим режиссерским ходом за всю постановку. В первом действии мы наблюдаем совершенно бытовые ситуации, разговоры пьяных людей в узнаваемой обстановке на узнаваемые нами темы. Нами, приверженцами того же скорбного жизненного пути. В первом акте узнаешь себя и своих друзей. Ничего вроде бы серьезного не происходит, люди отрицают очевидные вещи, говорят смешную ерунду, попадают в пьяные приключения.

Но проходит антракт, наступает второй акт, и ситуация меняется. Те же самые люди, чуть перемешавшись, разговаривают уже о совсем других вещах. Мораль-то достаточно проста и понятна: устами пьяного с нами говорит Господь Бог, вечность, неизмеримая бесконечность, откуда мы все вышли и куда мы все придем, некоторые из нас быстрее, некоторые медленнее (и не всегда это зависит от количества выпитого). Но, во-первых, никогда не будет лишним еще раз себе об этом напомнить. Во-вторых, у Вырыпаева-Могучего эти «разговоры о серьезном» выходят на какой-то новый уровень. Пьяные здесь только затем, чтобы проговаривать вещи простым языком, многократно повторяя одно и то же – как свойственно пьяным – и запинаясь. Пьяные – чтобы не было за них неловко. В конце концов, в какой еще ситуации современный нестарый человек будет впадать в пафос, размышлять о боге и любви, – и все это всерьез? Если это нормальный человек, то да, исключительно выпимши. И это не плохо, это не повод посыпать голову пеплом, патетически восклицая «Куда катится мир?!». Мне кажется, это нормальное положение вещей. Только так и можно. Только так и бывает. Только так и должно быть.

Пьяный – что юродивый, он говорит себе и другим правду, которую часто неприятно слышать. Он говорит ее невнятно, постоянно повторяясь, зависая на одной и той же мысли, крутя и вертя ее в липких пальцах своего отсутствующего красноречия до тех пор, пока она не падает на пол и не ускользает от него окончательно и бесповоротно. Его слова нужно интерпретировать, к ним стоит прислушиваться, записывать и заново углубляться в них уже наутро, на свежую голову. Спектакль Вырыпаева-Могучего еще и об этом. Да, далеко не все пьяные говорят об умном, процент таких граждан достаточно невысок. И не об умном – а о настоящем, что ли. В трезвом состоянии это нелепо, пафосно, неловко, неудобно. А в пьяном – в этом смысле тоже убираются тормоза, отказывают чувства как раз именно осознания собственной нелепости и неловкости происходящего, и становится можно. Можно и нестыдно. Ну и Вырыпаеву тоже нестыдно преувеличивать. Это же драматургия, художественное произведение, пьяные не должны быть натуральными.

Правда, некоторых из зрителей, как показали личные наблюдения, даже этот невинный вариант текста изрядно вывел из колеи. На выходе из театра случайно подслушал диалог, видимо, заслуженной учительницы-словесницы (только так могу про нее сказать, сейчас поймете, почему) с группкой ее активных подопечных. Надо отдать учительнице-словеснице должное уже хотя бы потому, что она в принципе в курсе существования Ивана Вырыпаева и решилась на такую рискованную акцию, как отвести детей на этот спектакль.

– Вот это слово, – говорила она ученикам, – которого так много у Пелевина (которого они, видимо, обсуждали раньше) и из-за которого я как раз и не могу читать Пелевина, прозвучало здесь со сцены раз сорок.

Дальше я слушать не стал, было неудобно, пришлось бы остановиться и спалить себя. Что бы, интересно, сказала эта учительница-словесница, если бы Андрей Могучий не стал прогибаться под российскую цензуру либо щадить наиболее утонченную часть своих зрителей и, наряду со скромным «говном» (про которое говорила словесница) выдал бы со сцены все то, что написано Вырыпаевым в оригинальном тексте. Не готовы еще люди воспринимать настоящее общение в настоящей форме. А когда были готовы-то?

Спектакль и об этом тоже . И еще он о том, что, если перефразировать реплику одного из персонажей, когда ты все это осознаешь, ну вот то, что настоящим быть стыдно и неловко, а с пьяного какой спрос, главное на грани удержаться, не уходить в бесчувственность и неразборчивость, то единственное, что тебе захочется – это оставаться пьяным до конца дней своих. Никогда больше не трезветь. При этом пить не обязательно. Впрочем, это, конечно, высший пилотаж, доступный только героям художественного преувеличения Вырыпаева-Могучего. Нам, грешным и обыкновенным, остается хотя бы просто не трезветь. И неважно, что при этом мы не будем вести тех самых «настоящих разговоров», вокруг которых построено второе действие спектакля. Быть может, это всего лишь второй уровень, и даже будучи пьяными, мы все равно чувствуем неудобство и неловкость от желания «поговорить за жизнь». Стоит, видимо, переходить к более тяжелым наркотикам, либо вообще оставить эти нелепые попытки. Достаточно и того, что кто-то изложил это все на бумаге, кто-то перенес на сцену, а кто-то сыграл. Мы посмотрим и подумаем. А в следующий раз, как напьемся, заглянем в себя и сличим. Думаю, что найдем массу схожих моментов. Только все равно будем молчать или неостроумно шутить и громко смеяться над собственными шутками. Оно, знаете ли, и к лучшему. Миром все равно правят словесницы, а они не поймут.


читать на эту же тему