Елизавета Александрова-Зорина «СЛОМАННАЯ КУКЛА»

kukla

Отрывок из романа

Клуб был без названия, без вывески и постоянного адреса, но стать его членом мечтал каждый, кто о нем знал. Он был закрытым, и попасть в него можно было только по рекомендации одного из участников. За разглашение правил Клуба из него выгоняли всех, кто знал виновного, и, связанные круговой порукой, его члены молчали. Впрочем, им бы вряд ли поверили. Иву привел в Клуб один из приятелей, лицо которого давно забылось, и она прожила здесь уже столько жизней, что порой чувствовала себя столетней старухой.

Человек заперт в своей судьбе, как в одиночной камере, и его приговор обжалованию не подлежит. Пол, возраст, город, страна, семья, работа делают нас своими заложниками, и даже имя висит, словно камень на шее утопленника, а сны, мечты, привычки, страхи и пережитые неудачи, оседающие на дне наших глаз, проступают в каждом поступке, делая заложником собственной биографии. Клуб же давал возможность примерить, словно платье, новую судьбу, побыть несколько дней другим человеком, сыграть роль, декорациями которой служил весь мир. Здесь можно было найти жену на день, друзей на вечер или врагов на час и прожить наяву увиденный сон, сценарий фильма, мечту или бытовую сценку, роль можно было написать свою или вытащить наудачу, как лотерейный билет. Главное условие — не быть собой, играть, не отступая от сценария, оставив прежнюю жизнь, словно шляпу на вешалке.

Подругам Ива ничего не рассказывала о Клубе, а отпуск проводила с друзьями, которых видела в первый раз, встречаясь в аэропорту. Они обнимались, словно знали друг друга всю жизнь, смеялись, хлопали по плечу: «А помнишь…» и, заглядывая в глаза, пытались прочесть в них то, чего там не было.

— Дружим со школы! — говорили они улыбчивой стюардессе. — И никогда не расстаемся!

На море ныряли с масками, ловили разлапистых омаров, которых готовили на огне, до утра танцевали в клубах, падая от усталости, и фотографировались на память, чтобы в конце отпуска, стерев файлы из мобильного телефона, навсегда о них забыть. «Наталья Борисова, руководитель клиентского отдела в банке, разведена, есть ребенок» — было написано в биографии, и Ива, следуя ей, вспоминала неудавшийся брак, ребенка, которого они с мужем тянули каждый к себе, разрывая, словно игрушку, мужчин, сменявшихся быстрее, чем она успевала к ним привыкнуть, и длинные, скучные будни в банке, оставлявшие на ее лице маленькие, как зарубки, морщинки.

— Ради этих дней стоит жить, — втирая в плечи масло для загара, улыбнулся друг, имя которого, чтобы не забыть, Ива записала в блокноте.

— Жить стоит ради детей, — качала головой Ива, вспоминая оставшегося дома ребенка, в которого и сама уже верила, вжившись в роль.

— Наташка, какая же ты нудная! — обнимали ее, расплескивая коктейли на стол.

Однажды в торговом центре Ива столкнулась с другом, имя которого осталось в выброшенном блокноте. Он выбирал галстук, рисуясь перед смазливой продавщицей, смеявшейся шуткам, которые Ива за три недели выучила наизусть, и когда поднял глаза, от неожиданности вздрогнул. Ива стояла за стеклянной стеной, спрятав руки в карманы пальто, и на ее сосредоточенном лице не было и тени улыбки. Они уставились друг на друга, и в нос ударил запах приготовленных на огне омаров. Ива растянула губы, и он в ответ кисло улыбнулся, нервным жестом поправив волосы. Развернувшись на каблуках, она зашагала прочь мимо витрин, в которых манекены кривились ей вслед.

«Все обманчиво, — смеялась Ива. — Чувства, мечты, надежды, мысли, слова, сны, обещания — все призрачно, все лживо. Люди поклоняются вымышленным богам, изучают сочиненную историю и зачитывают до дыр выдуманные жизнеописания несуществующих героев, так что со временем литературные персонажи становятся реальнее живших когда-то людей. Они верят слухам и предсказаниям, обманываются суевериями, лгут друг другу, врут себе и видят мир не таким, какой он есть, а каким хотят его видеть. Если жизнь — театр, то лучше быть в нем хорошим актером, чем плохим. И если все ложь, то пусть эта ложь будет выдумана мной, а не навязана мне другими».

Когда не хватало сильных эмоций, Ива играла вслепую. «Вы не можете отказаться», — напомнил ей сотрудник Клуба, протягивая запечатанный конверт, где лежала инструкция новой игры. Прочитав условия, она причмокнула, предвкушая забавное развлечение: ей предлагалось представить себя самоубийцей и прожить свой последний день.

Всю ночь, перекручивая простыни, она гадала, как распорядиться оставшимся до смерти временем. Заняться благотворительностью, раздать деньги нищим? Да черт с ними, с нищими. Весь день веселиться и кутить? Скучно. Выяснить отношения с близкими? Свести счеты с врагами? Совершить сумасбродный поступок, на который не решилась бы раньше? Страх смерти выступил липким потом, и Ива, натянув одеяло до подбородка, задрожала. Наверное, и Герострат сжег храм в приступе танатофобии, желая хоть как-то побороть смерть, оставив свое имя в веках. Может, и ей сжечь какую-нибудь церковь? Или кого-нибудь убить? Так Ива промучалась до утра, задремав всего на пару часов, а проснулась разбитая, с ноющим от тяжести затылком.

В сквере, где была условлена встреча, к ней подошла сорокалетняя женщина с белыми, как мука, волосами и такой прямой осанкой, что прохожие, глядя на нее, невольно расправляли плечи. Оглядев Иву с головы до пят, она протянула руку, пожав которую, Ива ощутила странный холод.

— Предлагаю нарушить условия Клуба и быть собой, — сказала она вместо приветствия, а когда Ива попыталась возразить, замотала головой: — Я не спрашиваю, как вас зовут и кто вы, мне это неинтересно. Но сегодня вы должны быть собой.

Пожав плечами, Ива улыбнулась, что означало больше «да», чем «нет».

На набережной, где запертая в гранит река плескалась, облизывая берег, женщины заглянули в кафе и, заняв столик в углу, заказали горячего вина.

— Вечером все закончится, и меня больше не будет, — уставившись за окно, сказала женщина, грея руки о бокал. — Конец фильма, finita, game over… Чем заняться в последние часы, зная, что тебя ничего не ждет?

— Да, все сразу кажется никчемным и пустым, — закивала Ива, запивая вином таблетку от головной боли. — Книги, фильмы, мысли, разговоры…

Женщина кивнула на стопку журналов и газет.

— Даже новости больше тебя не касаются, а разглядывая глянцевые обложки, хочется крикнуть: «Черт возьми, я умру, а вы будете рекламировать шампунь для волос, я умру, а вы будете кричать о скидках и бонусах, я умру, а вы будете обсуждать платья кинозвезд…»

— Смерть — это апокалипсис, который каждый проживает в одиночку, — ввернула Ива вычитанную где-то фразу, и женщина уставилась на нее пустыми глазами, которые делали ее старше, чем она была.

Вечером, возвращаясь домой, они примут таблетки, которые начнут действо-вать, когда нужно будет идти спать, так что до утра никто не узнает об их смерти. Кусая губы, Ива гадала, как скоро ее хватятся на работе, и когда станут ломать дверь, и что будут говорить о ее самоубийстве, прибавляя: «У нее же все было — и чего только не хватало?», и заплачет ли кто-нибудь о ней — и игра уже не казалась ей забавной. Не сговариваясь, женщины посмотрели на телефоны, отметив, что им осталось жить десять часов.

— Что такое десять часов? — спросила Ива, когда они вышли на улицу. — Десять часов ожидания на автобусной остановке — это вечность. А десять часов до смерти — это миг.

Женщина не отвечала, запершись в одиночестве, и, казалось, в одно мгновенье состарилась, став похожей на собственную смерть, но Ива решила во что бы то ни стало превратить этот скучный день в праздник безрассудства. На мосту им встретились двое мужчин, которые о чем-то вяло спорили, провожая взглядами редких прохожих.

— Не хотите заняться любовью? — поравнявшись с ними, спросила Ива, а увидев их испуганную брезгливость, расхохоталась: — Нет-нет, мы не проститутки, это бесплатно.

Мужчины растерянно переглянулись:

— Вы хотите куда-нибудь сходить?

— Там есть укромная подворотня, — кивнула Ивина спутница.

— Не бойтесь, мы вас не съедим, — вновь засмеялась Ива, потащив одного за руку.

Они зашли в арку, нырнув в незакрытую зарешеченную калитку. Из-под обсыпавшейся штукатурки дома, как исподнее, торчали бурые кирпичи, а тени от решетки полосовали целующихся мужчин и женщин на куски.

— Девочки, девочки, подождите, — вяло протестовали мужчины, пока им расстегивали брюки, — вдруг кто-нибудь увидит? Подождите, так же нельзя. Чего вы, собственно, хотите? Господи, мы же даже не знаем, как вас зовут!..

Вышли взъерошенные, раскрасневшиеся, отряхивая пыльную одежду, и, закурив от одной зажигалки, молча перетаптывались, не находя слов. Женщина, расчесывая белые волосы пятерней, теперь казалась намного моложе, чем была утром, словно стала сама себе дочерью.

— Может, выпьем чего-нибудь вместе? — спросил один из мужчин, надеясь на отказ.

Покачав головой, самоубийцы развернулись и, не прощаясь, поспешили вниз по набережной, на ходу подкрашивая губы.

— Легко делать ошибки, зная, что за них не нужно будет расплачиваться, — задыхаясь от быстрой ходьбы, усмехнулась Ива.

Час провели на скамейке в парке, потягивая чай из пластиковых стаканчиков, ни о чем не думали и ни о чем не говорили, потому что за несколько часов до смерти все казалось недостойным того, чтобы об этом думать или говорить.

— Последние часы проходят так же глупо, как и вся жизнь. С той лишь разницей, что я понимаю, наконец-то, как это глупо, — сказала женщина.

— Моя жизнь не кажется мне глупой, — скривилась Ива. — Я знаю, чего хочу, и всегда добиваюсь своего. Я известна в своих кругах, обеспечена, успешна, мне завидуют и подражают… Что в этом глупого?

— Да-да, — положив руку ей на колено, поддакнула женщина. — Моя жизнь тоже казалось мне такой. Пока не превратилась в решето, через которое просыпались мои надежды и мечты.

Они сидели среди кустов пахучей сирени, и мимо них, двух приговоренных к смерти, сновали смеющиеся подростки, молодые матери с детьми и девицы на высоких каблуках, вязнувших в рыхлой земле.

— Нельзя же ничего не делать! — не выдержала Ива. — Можно хотя бы разбить витрину, плюнуть в лицо начальнику, помочиться посреди площади, соблазнить мужа подруги, в конце концов, попрощаться со всеми в Фэйсбуке и весь вечер читать, какие соболезнования напишут тебе…

— Напишут лживые слова? Прольют сухие слезы? Нет, все не то, все пустое…

Ива почувствовала колючее раздражение и, вскочив, скинула одежду, а тень от деревьев пятнами легла на ее кожу.

— Всегда мечтала прогуляться по улице голой, почему бы не сделать это перед смертью?

Женщина нехотя тоже разделась, потирая плечи от холода, и они прошли по парку, абсолютно нагие, провожаемые окриками и смехом. Прохожие щелкали фотокамерами и, посмеиваясь, показывали пальцами.

— Все же чувствуется, что ваша смерть понарошку, — сказала женщина, стряхивая налипший на грудь березовый лист. — Иначе бы вы давно поняли, что в последние часы перед смертью не хочется ничего, ни плохого, ни хорошего, ни глупого, ни торжественного, потому что в душе поселяется пустота, словно ты уже умер, — она стала натягивать джинсы. — И вы оденьтесь, а то простудитесь.

Они вышли из парка на шумный, запруженный машинами проспект. За скучными разговорами проходил час за часом, и день рассыпался на куски.

— Я сделала себя сама, — рассказывала женщина, взяв Иву за локоть. — Открыв маленькую фирму, скоро стала владелицей крупной компании. Сначала я думала, что жизнь начнется, когда я сколочу состояние. Потом я решила, что жизнь — это и есть работа, и счастье — видеть плоды трудов своих, — она усмехнулась.

— Нет, я не сумасшедшая, я понимаю, что продавать за пять рублей то, что купил за рубль — это сомнительное достижение, но все же чувствовала свою значимость. Правда, в этом мне помогали транквилизаторы. Но как-то, заглянув в зеркало, вдруг поняла, что жизнь прошла мимо, и ее уже не догнать.

«С жиру бесишься», — вздохнула про себя Ива и подумала, что если бы не правила Клуба, позвала бы ее к себе на частный прием.

— На работе приходится иметь дело с цифрами, и ночами я продолжаю считать, складывая в уме все суммы, которые прошли перед глазами за день, и мне снится, что я, крошечная, как муравей, живу в депозитной ячейке, от которой потерян ключ. И вот я складываю, складываю, складываю, пока сумма не становится такой большой, что я не могу удержать ее в памяти, и в холодном поту просыпаюсь, бормоча цифры. Муж давно спит в отдельной комнате, а дети за спиной зовут меня калькулятором… Чтобы избавиться от навязчивости, я решила записывать все цифры в блокнот, — ее голос показался Иве бесцветным, — я вносила туда банковские счета, суммы процентов, возраст сотрудников, номера машин, ценники магазинов, прожитые минуты и часы… — она достала из сумки пухлую записную книжку. — Спать стало легче, но днем я совершенно ни о чем не могла думать, кроме цифр, которые меня окружали.

Ива чувствовала, как она пересчитывает горошины на ее футболке.

— Чтобы избавиться от навязчивости, по утрам я делала перестановку в квартире, меняя местами мебель, каждый день ходила на ланч в новый ресторан, сменила парикмахера, портного и шофера, а домой возвращалась незнакомой дорогой, неважно, насколько длиннее привычной она была.

— Это правильно! В мозге, как в компьютере, записаны определенные программы, — подхватывая интонации собеседницы, Ива копировала ее мимику и жесты, — чтобы перепрограммировать его, нужна небольшая встряска, стресс, вброс химических веществ… Помогло?

— Помогло, — закивала женщина. — Я поняла, что прожила чужую жизнь, не зная, зачем.

Они перешли дорогу на красный свет, не обращая внимания на визги клаксонов.

— Жить надоело? — высунувшись из окна, завопил водитель.

— Покончить с собой от нелепости жизни — это ли не верх нелепости? — попыталась шутить Ива.

Но женщина не ответила, и остаток вечера они провели в молчании, шагая по проспекту так целеустремленно, словно знали, куда идут. Но проспект обрывался, упираясь в площадь, а время их игры заканчивалось, так что, остановившись, они повернулись, уставившись друг к другу в глаза.

— Есть еще один способ забавно провести свой последний день, — сказала женщина. — Забрать кого-нибудь с собой, за компанию. Любого, первого встречного, на кого бог пошлет. Например, вас, — у нее, как у кошки, сузились зрачки, и у Ивы по спине пробежал неприятный холодок. — Но нет, все бессмысленно, все скучно, даже смерть.

Она приобняла Иву и, похлопав по плечу, села в притормозившее на обочине такси, ни разу не обернувшись. Глядя машине вслед, Ива думала, что женщина не шутила и сейчас, достав из сумки бутылку воды, запивает одну за одной снотворные таблетки, которые расставят все точки над i. Игра вышла за границы игры, а реальность так перемешалась с выдумкой, что невозможно было их различить. Ива шла домой, уставившись под ноги, словно искала в пыли оброненную монетку, и старалась забыть белые — не седые, а как будто бесцветные волосы и пустые глаза. В Клубе имена участников не раскрывались, и искать женщину было бессмысленно, так что оставалось внушить себе, что этот день был всего лишь игрой или сном, одним из тех, что остаются на внутренней стороне века и еще долго мучают, возвращаясь, стоит только закрыть глаза.

«Все здесь, — часто говорила Ива, проводя пальцем по лбу, — все в голове, и для наших нейронов нет разницы между тем, что было, и чего не было. Что произошло в воображении — произошло, что пережито в мечтах — пережито, что едва не сорвалось с языка — было сказано. Незнакомый мужчина, которого ты на секунду представила в своей постели, был твоим любовником, а младенец, о котором мечтаешь, разглядывая чужих детей, живет в твоем животе, и все, что когда-либо приснилось или пригрезилось, стало фактом биографии и частью прошлого наравне с тем, что случилось». А теперь она чувствовала, как в ее сердце появился омертвевший кусок, словно часть ее души, прожив свой последний день, выпила на ночь таблетки, чтобы не проснуться, и окружающий мир с тех пор выглядел для Ивы, словно фильм на мониторе с битым пикселем.


Читайте интервью с Елизаветой Александровой-Зориной.


читать на эту же тему