Андрей Иванов «ПЕЧАТНЫЙ ШАР РАСМУСА ХАНСЕНА», ФРАГМЕНТ

Remeslov-smaller

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Ром, придется тебе самому заехать к Седых. Я совсем не в состоянии. Доконала меня эта операция. Сделали-таки на прошлой неделе, еле жив, половиной живу, не восстановился. Но зато позвали на работу (оттого и молчал дольше обычного).

Х. начинает новый сайт, где я буду книжками заведовать. Поэтому ты у меня в первых персонажах. Сильно ли ты занят? А то бы затеяли беседу. И к ней я бы хотел свежий рассказ, новое, вот про кукол ты мне писал. Сделал про кукол? Пришли, а! Что скажешь? Я еще в больнице, но иногда сбегаю домой на пару часов вот как сегодня — отвечай не откладывая — завтра я дома до утра: хочешь — приезжай! Только есть ли у тебя время? Ты, небось, тут и там, как Фигаро. Да и что ты приедешь — я-то говорить не могу! Ха-ха!

Думал, простое дельце: туда-сюда, а тут такое узнал… Оказывается, в носу есть три этажа. Мне на каждом из них провели ремонт. Не косметический. Это не метафора. Обычно одна операция — один этаж. Профессор так и планировал. Но, внедрившись под кожу, увидел патологии, которые невозможно было предугадать при внешнем осмотре. Кисты, левые хрящи, многовековая слизь.

Самое жуткое: чтобы не возникали новые хрящи и новые спайки, во время операции в каждую (!) ноздрю вставляют более 70 см (!) бинта. Во все каналы и пазухи. Бинт тут же наполняется кровью и начинает выдавливать мозг. Буквально сносит крышу.

Не метафора. Давление на глазные яблоки, например, такое, что все время кровавые круги в глазах, читать после этого не мог, в одну точку долго смотреть тоже никак, и закрытыми глаза держать — самое ужасное — тоже был не в состоянии! И так три дня! Телевизор — говорят — тоже мука еще та, ну я его так и так ненавижу. Я не говорю про лакримозные железы: слезы постоянно, с платком не расстаюсь, как опереточный вдовец.

Вот еще ощущение на заметку (ты любишь детали): словно пытаются продавить тебе нёбо, из-за чего уздечка присыхает к коже — не можешь есть (только через соломинку). Поднимается температура, так как внутри тебя марлевый, постоянно каменеющий колокол. Когда его вытаскивают — это отдельный номер. Тоже со слезами. Перекись не всюду проникает, из тебя тянут эти кровавые бинты, и кажется, что мозг вытекает, натирая шероховатые воздуховоды изнутри. Убирают не все, а только чтобы глаза на лоб не вылезли.

Все это из меня вытащили только вчера. Толком пока не дышу. Внутри носа остается сколько-то кровяной слизи, которую я постоянно отхаркиваю. Думаю, твои мазохистские потроха остались бы довольны. Особенно трубкой для общего наркоза. Видишь ли, из-за паралича у меня рот широко не открывается. Ну и т. д. Я специально ничего еще не сказал о бытовой стороне дела и самой больнице в Обухово прямо за сталелитейным заводом на краю света: там все перерыли, строительство забросили, тракторы и строительный материал завалил все дорожки, люди в больницу ходят сквозь гигантскую цементную трубу — я клянусь! В общем, съезди к Седых. Я его предупредил. Он тебя ждет. Деньги за публикацию сценария отдаст. Если попросит сходить в магазин — сходи, будь добр. У него часто портятся отношения с сиделками, так что удовлетвори просьбу старика (будет просить алкоголь — не покупай! Напьется — сдохнет — труп на твоей совести!).

Твой К.
P. S. (адрес Седых)

Записка к письму первому
Привет! Мне Седых отписал, что ты был у него. Ну все в порядке. Я рад. Надеюсь, без приключений все прошло. Слушай, а у меня какой-то персональный Кафка завелся. Знаешь, у кого-то домовой, у кого-то черт, там, Дьявол, а у меня — Кафка, и он мне жизнь пишет. В двух словах: дали мне направление на процедуры, приезжаю по адресу, а там никакой больницы уже год как нет: возятся экскаваторы и стоит громадный щит, на котором написано буквально следующее:
(прилагалась фотография)
строительство супермаркета
ООО «Сфинкс»
тел.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Не смог я прийти на похороны, не смог — ты не поверишь, что со мной было: я слег, чуть не умер сам! Не хотел я ехать на этот конгресс, было у меня предчувствие… не хотел и не поехал бы, но ты знаешь: «Совесть» уже третий год лежит в столе редактора! Обещала в этом году точно. Год истек. Декабрь. Подвернулся этот форум. Думаю, дай съезжу заодно! Еду в Москву на сапсане. Чтоб прийти, сесть перед ней и спросить: в этом году?.. точно?.. декабрь 18-ое, успеете?.. я еще не видел корректуры, вопросов — успеете?.. Мне бы только до редакции доползти, я как будто не в себе, меня мутит, это с дороги, с дороги… В последнем письме она клятвенно обязалась… Но пройдет еще два года, пять лет минует, договор expired, и они не издадут рукопись, которую за гроши приобрели… И что мне делать? Ко мне люди ходят: они хотят мою книгу… У меня назревает новый роман — вот что мне делать с моей «Совестью»? Бросить на произвол судьбы? Невозможно. Я поехал в Москву именно за этим — выяснить, поговорить с глазу на глаз. И я бы это сделал… Или я ищу другого издателя для моей «Совести», или вы издаете немедленно.

Угораздило на платформе встретиться с одной писательницей, которая давным-давно перебралась в Питер из Латвии, — от нее-то я и узнал: «Ох, форум, конгресс, съезд — ха-ха-ха! Громкие слова!» — сказала, что пилят чьи-то откаты, чтобы быстро залатать какие-то дыры, все как всегда белыми нитками, мы — писатели зарубежья — мертвые души, которые будут заполнять пространство, нами заткнут эти дыры, мы станем манекенами, которые будут сидеть на собраниях, слушать тупость и бесплатно проживать в Переделкино, наши имена впишут в графы отчетов, покрывающих кем-то растасканные средства.

Сама туда же едет. В лице сомнения: надо ли? Но что-то тянет ее туда. Что? То же, что и меня?

Стыдно. Глупо. Но я успокаиваю себя тем, что еду не за этим (денег и на поезд мне не наковырять). Плевать на номенклатурщиков и распильщиков. Все это фарс, жизнь есть фарс. Мне бы роман пробить.

Сапсан летит, я потею от ужаса. Она предлагает успокоительное. Не отказываюсь. Плавно ведет. Что это? Китайская травка. Очень приятно. Повторим. Отхлебываем из пузырька лекарственный бальзам. Она мне рассказывает о том, как летала в Китай.

Не боится летать. Ее не хотели впускать. Не давали визу. Писатель, журналист. Таких в Китай не впускают. Понапишете, говорят, о нас черт знает чего. Она поклялась, что плохого не напишет. Заставили подписать бумаги, что не будет писать совсем. Она подписала. Дали визу. Прилетела в восторге. Сама не заметила, как написала. В последний момент вспомнила клятву. Теперь, наверное, не впустят. Никогда. Но тут ей позвонили из китайского посольства: переводчик от имени китайского посла выразил благодарность. Мы прочли вашу статью — нам понравилось. Гора с плеч…

Мне бы ваши горы, мадам, мне бы ваши горы!

Мысленно прошу у нее прощения. Там еще тринадцать подобных историй: советские гонения — Япония — обыски — стукачество — политические фигуры и проч. Я мысленно прошу у нее прощения: я не слушаю… Вернее, я слушаю, но думаю о своем: как я выскользну с этого форума-конгресса-съезда, чтобы встретиться с моим редактором, воображаю, как иду в издательство, в эту «Фата-моргану», вхожу в ее кабинет (там у них ветхо, помню, что кофеварка текла, из облезлого окна сквозило), представляю, как говорю ей: или — или! Морально готовлюсь к конфронтации. Собираю волю. Превращаюсь в сжатый кулак, которым по столу: вы уже третий год обещаете! Вы читали роман? Если б вы его дочитали, вы бы не держали… Хотя все они циники… подумаешь, жену схоронил… по семь раз женятся, разводятся, а для того женятся, чтоб схоронить, что-то выгадать… так что о чем я?!… в каждом втором романе выкидыш, сын-наркоман, дочь-проститутка, жена бросается из окна, как Кроткая… что-нибудь такое… есть писатели, у которых на каждой странице горы трупов… Все критики и редакторы так устали от трупов, все это так приелось, боль приелась, на каждой странице боль, они стали толстокожи и бесчувственны, как те персонажи у де Сада: их так сильно и так продолжительно содомизировали, что зады их стали совершенно бесчувственны!

Но я стараюсь, улыбаюсь, вежливо слушаю писательницу мою… у нее тоже беды… перестали издавать… в Питере враги, враги… шептуны и мрази… я умею слушать, я прекрасный слушатель, это лучшее, что я умею, потому что умею забывать: в одно ухо влетает, во втором умирает. Я не за этим еду, не за тем разорялся на сапсан… О своем думаю, предвкушаю, как я соскользну с конгресса и убегу … — тут я перескакиваю сразу к делу, иначе конца и края не будет — вот, еще я торопился встретиться со студентками — приглашения, которые не упускаю: коли позвали — на крыльях лечу, мне среди молоденьких посидеть, поговорить с ними — больше и не надо ничего, я уже в эйфории, прошло отлично, читал, конечно, из «Совести», 7 и 8 главы (ну ты представляешь, самое ироническое), уже три года только «Совесть» и читаю повсюду, всем рассылаю — студенточкам моим ох как понравилось! Почти фурор — тринадцать ослепительных девочек, мне много не надо, я не Бабкин и не Тулупов, залы не собираю, не стремлюсь в эфир (у меня свой полет, свои стратосферы — внутренние, ну ты знаешь, о чем я), мне б и трех хватило, три искренних человека — вполне достаточно! Разве нет? А тут — тринадцать апостолов, и каждая — звездочка, умненькие глазки, тонкие руки, длинные шеи, и — дух, дух молодых девиц… Пришла бы одна, читал бы одной. Я после них в редакцию как на крыльях летел, думал, сейчас влечу и всех на рога поставлю — я там уже бывал, помню, как там все слабо устроено: дверь скрипит, ручка отваливается, столы шатаются, рамы старые и от окна не только дует, но и подтекает подтаявшая наледь! И кофеварка течет, в корытце ее держали, как сейчас помню! А стулья у них там — «Фата-моргана» твою мать! — сесть страшно и поролон крошится… Прибегаю в гневе — по ступенькам прыгаю, за ручку хвать, а там — и нет ничего! Вахтера, который меня останавливал, нет. Вывески нет. Здание демонтируется. Вход закрыт, а внутри — в зале — уже рабочие в комбинезонах и ватниках ходят, в касках узбеки и всякая сволочь сквозь белую пыль мне кричит: «Куда, урюк, лезешь? Кто такой?»… Я по инерции к лестнице, но на лестнице горы строительного материала и ленточка, и руки: «Нельзя, нельзя»… Судя по голым стенам, там нет ничего, ни второго, ни третьего, ни пятого этажей, ну и, соответственно, ни души, il n’y’a persoннe, как сказал бы француз. Только казахи, туркмены и все. (Слушай, так они скоро всю страну демонтируют, а?)

Так-так-так, думаю, мои злоключения только начинаются. Я не о себе думаю — «Совесть», что будет с «Совестью»?

Но это ничего; взял себя в руки, пошел — конгресс так конгресс… Но что это был за фарс! Весь этот съезд! Образцовая клоунада, цирк, буффонада, кривлянье и паясничанье!

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Я так разболелся, ты не поверишь. Проклятое Перепотелкино. В комнате на стене табличка: ПРОСЬБА ФОРТОЧКУ И БАЛКОН ЗАКРЫВАТЬ! — балкон заколочен гвоздями, плохо загнутыми, форточки и в помине нет. А сантехника, а провода…

Но откуда поступает дым? Гарь какая-то… Так и тянет. И пакетик на полу в ванной комнате целлофановый валяется — в таких продавали в Москве волшебный порошок в ту вьюжную зиму, помнишь? Сколько сил в те зимы просто так было выброшено, на метель, на ветер, на шампанское, на шлюшек с колючим пушком… эх, все порошок, порошочек виноват… вся Москва этими пакетиками была замусорена, подумать только: кетамин-амфетамин — вся Москва торчала! Глаз выколи темень какая за окном — как преддверие — и гарью тянет (что, Лопотенок заслонку приоткрыл?). Это здание, этот лес за окном, эти звуки — все это сильнее меня. Чужой волей навязанные сны, чужой волей сюда втянутый, как пролетавший метеор, попал я во власть страшного коричневого карлика, и сорваться с орбиты этой планиды я не в силах… Не поверишь, какие твари обитают тут! Кого только нет! Спруты, шивы, говорящие головы с экрана, мясорубки с кроваво-капустным фаршем, который, пузырясь, вываливается из их ртов, — все они собрались, чтобы плющить мозги затянутых в их липкую паутину несчастных эмигрантов: бабушек-дедушек, отпрысков слонимов и струве… И до какого абсурда, маразма, бреда доходит это зомбирование! Эти монстры хотят припахать несчастных старичков (ладно, когда из Пионерска или Бишкека приезжает какой-нибудь орленок или кепочкой приплюснутый полотер, мечтающий пожить с недельку в Москве), а то — люди годами издавали воспоминания своих предков, как они-то пропитались очарованием этого воровского режима? Удивительно, что, казалось бы, умные, утонченные люди — так почему они с умилением смотрят на то, как эти булыженно-головые уродцы в костюмах-шифоньерах вручают на банкете друг другу ордена? Буравкин в своей последней речи стал совершеннейшей копией и в дикции и содержании Луганского: «Дорогие мои друзья! Что я хочу сказать? Я восхищаюсь вами! Я горжусь всеми вами!» И тому подобное… Я разговаривал с совершенно инфернальным хозяином ресторана «Казбек». Он со мной говорил, как настоящий босс итальянской мафии, взял мои координаты и несколько раз намекал, чтоб я присылал материал в его журнал, и спросил: «Ты что — поэзию или прозу — пишешь вообще?!» Вот кто теперь литературой там занимается!

Ладно… к черту! Чур меня, чур!

Я им ничего посылать не буду. Я не стану отвечать на их письма и звонки. Я изолируюсь. Так разболелся. Не представляешь. У меня была высоченная температура. Моя Наденька эвакуировала меня оттуда. Спасла. Думал, кони двину. Мне привиделись ящеры-трупоеды, которые ползали по писательскому кладбищу в поисках свежих тел. Совершенно вампирский край. «Каждый на своем месте делать должен свое дело!»

Вот лозунг. А там их было. Другого языка не было, одни лозунги! Это было нечто. Последнее заседание меня просто напугало. Откровенное зомбирование. «Это Запад гниет! Все сбывается по Шпенглеру! Закат Европы! Вот он! А в России — рассвет, ренессанс, возрождение! И мы — дети возрождающейся России… и т. д. и т. п.» выпросил калорифер, но слишком поздно — по субботам у них врача нет

На второй день, на заседании с Денежным Мешком я был уже в глюках. Это не метафора. У меня реально плыло перед глазами, и физиономии людей превращались в клумбы, загородные участки, фонтаны, сады. Это была такая мука. Очень сильное давление на грудную клетку изнутри. Подозреваю, сердце. Кстати, Буравкин и Луганский в присутствии Денежного Мешка наложили в штаны, серые как мыши сидели, говорили так тихо, что их едва ли можно было слышать. Люди выходили, зачитывали доклады, ярче всех прочих запомнился один: в Киргизии нет книг на русском языке, вы нам хоть какие-нибудь учебники пришлите, книги, фантастики нет совсем — молодой человек в очках с челкой чуть не плакал (юный фантаст, мечтатель). Мешок-Мошна буркнул обещание и ушел. Тут Буравкин стал кричать (как фюрер), вдохновляя сынов Отечества на восхваление России: «А то поливают грязью! Надо это прекратить!» консьержка дала мне таблетки, я просил вызвать «скорую», она ни в какую, молил — она мне таблетки — советские! Сидел пил советские таблетки — из любопытства: что будет?

Самый абсурд был впереди. Не знаю, может, таблетки подействовали. Луганский устроил презентацию книги Роберта Мичиганского, называл его гением, сравнивал с Набоковым. Я ушам не верил! Вот тут и пошел сбой. Вот тут и получилась фальшь. Нужно знать меру. А он переборщил. До такой степени нахваливать дерьмо все-таки не стоило. Попросил этого графомана Мичиганского выйти на сцену прочитать фрагмент. Себе на беду тот поверил в происходящее — до слез, клянусь тебе! — выбрал самое ужасное. «Самое любимое», — сказал он. Вышло так, что самое любимое написал хуже некуда. Хотя хер его знает, может, у него там все так плохо… Возможно ли, чтоб везде ровно плохонько? Книга-то вышла в известном издательстве, в Москве — неужто не редактировали? Или снабженцы замолвили рубликом? Он читал, выдавая и себя, и Луганского & Co. Думаю, каждый в те минуты, а читал он не меньше получаса, должен был понять, что все это жесточайший фарс. Переделкинский дом понимал как никто. Потолок осыпался. Стены давали трещины. Не знаю, как нас он выдержал. Все шло к тому, что под нами вот-вот разверзлась бы бездна. Но Луганский (ровно через 30 минут) посмотрел на часы и остановил Мичиганского. Попросил задавать вопросы. Люди спрашивали: «Как вам там, в Америке?». Он отвечал, отвечал… а потом стал скулить обиженно: меня перестали издавать… — Что? — я опять ушам не верю. У типа в Москве вышло пять книг феноменального кала, а он жалуется: две рукописи уже второй год лежат… пылятся… Ах ты шельма! Мне стало совсем дурно. Не стесняясь, вышел, пошел пить лекарство и чай. Я был просто никакой.

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Банкет!!! что это был за банкет!!!

С пением цыган и актером, который снялся в шестидесяти сериалах и играл по его словам: «Только ментов или бандюганов. Надену ментовский костюм, и я — мент, а сниму ментовский костюм — сразу бандит!» И смеется, а директор с армянским акцентом мне шепчет: «Так они же родственники, менты и бандиты, а?», и мне подмигивает. Как он напрягал!

Ну какое убогое пошлое пение там было, тосты — поцелуи — танцы — водка — тосты — пение — танцы — водка… тьфу! Ни ногой в эту клоаку. Я даже думаю, что потому и заболел, что мое тело и душа отторгли все это. Если б я там задержался еще на день, я б точно сдох: неспроста ящеры-трупоеды зашевелились, они ко мне подбирались.

И я думал: вот меня тут в Переделкино они и похоронят, а ящеры — сожрут.

Ты не поверишь, как мне было страшно. Ни на секунду не уснул в последнюю ночь. Только таблетки, таблетки… атмосфера времен Второй мировой… стиральная машина для отмывки бабла… приглашают дуриков, пудрят мозги, зомбируют, пилят бюджет, пьют на банкете, вручают друг другу ордена, грамоты, цыгане, пляски, выйду на улицу, речи, водка, речи, стихи, водка, и глядишь — народ впрягли и бюджет порезали в карманы… короче, фарс! Уф! еле выжил! три ночи спал урывками, последнюю ночь не спал совсем — привидения, потерялся на писательском кладбище, во мраке встретил человека, похожего на Пастернака, он вывел по дощечке через речку и по скользкому спуску — я себя превзошел, колени не сломались — спуск был рискованный — мрак, крутизна! До сих пор не разберу, сон это был или явь?измучили привидения, они заразили меня собачьим кашлем (мне кажется, я работал цепным псом эти дни) в банкетном холле — т. е. в столовой — столы буквой П — цыганщина, пляска в короткой юбочке, ресторан «Хлеб-Соль»… чудовищный сатанизм, а какие номенклатурные лица!.. хоть садись да лепи — из говна!.. рук не хватит!!! ритм-машина, что качала бабло для Салтыкова, «Миража», «Ласкового мая», верой и правдой служила прочим дегенератам, но уже не звучала с конца 90-х, мерно играла «Не думай о секундах свысока»… фальшиво, плоско, почти как в перерывах на хоккейных матчах, и вдруг бабулька, что в Париже лет 40 издает какой-то эмигрантский альманах, вижу, качает головой, прищурившись говорит: «Тс, какая мелодия! Ах! Какая музыка! Какая шикарная музыка! — и мне в глаза со слезой: — Вот, молодой человек, вот — Россия!!!»

До издателя я так и не дозвонился. На сайте отыскал номер, совсем не тот, что был раньше, набираю — с кавказским акцентом отвечает мой персональный Кафка: «ресторан “Маугли” слушает»… Так что где искать теперь изд. «Фата-Моргана» — не знаю. Да и нужно ли? Думаю, что нет. Не стоит ради них мучиться. Буду отрывки из романа читать на встречах, раздам интернет-сайтам по фрагментам. Какая мне теперь разница? Не боюсь я их больше. Надоело бояться.


читать на эту же тему