Алиса Ганиева: Когда пробуешь что-то новое — это всегда адреналин

PLUG_08_2018_AA

Алиса Ганиева — молодой и смелый российский писатель, лауреат нескольких престижных литературных премий, организатор акций в защиту Олега Сенцова. В возрасте 24 лет она опубликовала свою дебютную повесть «Салам тебе, Далгат!» и оказалась первой, кто рассказал читателю о современном Дагестане. Две следующих книги Ганиева также посвятила нравам этого региона. Пока тексты писательницы собирали одобрительные отзывы в России и за рубежом, сама она получала угрозы от «правоверных мусульман».

В сентябре вышел новый роман Ганиевой «Оскорбленные чувства», в котором писательница отошла от дагестанской тематики. В центре полудетективной истории «реалии заоконной России»: коррупция, доносы, интриги, духовные скрепы, полицейский произвол. Незадолго до выхода новой книги Алиса по приглашению Фонда открытой Эстонии побывала в Эстонии, и мы не упустили возможность встретиться с писательницей и расспросили ее о новом романе, дагестанских порядках и о том, как ничего не бояться.


Ты родилась и выросла в Дагестане, судя по твоим интервью, в довольно традиционном обществе, где девушки должны уметь готовить хинкали, а замуж выходят по решению родственников. Сейчас ты международно известный писатель и гражданский активист. Каким был твой путь развития?

Хотя со стороны это выглядит действительно так, внутренне я никогда не считала себя запертой в супер-традиционном обществе, несмотря на то, что я жила в Дагестане и вертелась среди своих многочисленных родственников, впитывая паттерны поведения. Каждый день мне говорили, что я должна и чего не должна, пытались выстроить мое будущее.

Тем не менее мне повезло родиться в достаточно либеральной семье, мои родители не были ни религиозными мусульманами, ни упертыми последователями, так сказать, «дагестанскости», но они, конечно, были зависимы от этого общества. В свое время они тоже нарушили много запретов. Мама в молодости, будучи археологом по профессии, уезжала в экспедиции, ночевала в палатках, прыгала с парашютом. У нее была бурная научная жизнь, неожиданная для девочки, которая выросла в горах и до 17 лет даже толком не говорила по-русски, в отличие от меня.

Мама была родом из неоднократно репрессированной семьи — оба дедушки бывали в лагерях, ее папа сидел по политическому делу. Папа был, скорее, из номенклатурной семьи, но пошел наперекор своим родителям и в конце 80-х организовал клуб «Перестройка», вел полудиссидентскую деятельность — начал печатать первую в республике негосударственную газету, которая называлась «Маджлис», подпольно, на печатной машинке. Все это было из ряда вон выходящим. Но даже когда ты сам поступаешь вопреки ожиданиям, от детей хочется большего послушания, хочется, чтобы они как раз все делали как положено. Поэтому, особенно для мамы, было огромным стрессом, что я уехала в Москву и поступила в какой-то непонятный Литературный институт. Что значит «быть писателем в современной России»? Как можно на это жить? Особенно ее, наверное, волновало, что моя «писанина» будет отталкивать любого нормального дагестанского мужчину, и естественно, у меня ничего не сложится в личной жизни. А это для всякой матери гораздо важнее, чем любые книги.

Это были действительно серьезные опасения? Или родители высказывали их, скорее, «для порядка»?

Это мне говорили постоянно: твои книги никому не нужны, не надо ничего писать. Я думаю, подспудно мама все-таки была горда мной, особенно когда начали выходить книги, когда она видела мельком парадную сторону признания — награды и прочее. Но была и какая-то тревога, особенно когда усилились различные угрозы со стороны фундаменталистов, и писали их не только мне, но нашли каким-то образом и телефоны родителей. Тогда отец еще был жив, и он получал матерные ругательства в мой адрес, мол, успокой свою дочь, пусть не строит из себя. Мои тексты были восприняты и как богохульство, и как предательство родины, и как позор рода. Не хочется сейчас мазать все одним цветом: конечно, были и очень позитивные отклики, и поддержка, но агрессия все равно выбивается и запоминается.

 

После этого мне пришлось два дня просто хорониться — выключить телефон, потому что меня искали, через знакомых мне передавали, что где-то подкараулят…

 

Я-то не очень серьезно это воспринимала, потому что понимаю, что это скорее психология виртуального пространства, где ты лишен своей идентичности и ведешь себя иначе, чем в жизни. Те же оголтелые мусульмане — они все писали под никами. А для близких любой выпад — это драма. Мама сейчас живет в Махачкале, и если к ней подходят и критикуют меня, что я, мол, ненавижу Дагестан, у нее срабатывает разом весь ворох комплексов, она начинает оправдываться, переживать, не спать ночами. Это другое поколение, другая степень зависимости от мнения окружающих. Но самый большой всплеск был вообще не связан с моими текстами. Года два назад я заявила о том, что женщины могут спокойно купаться в море в купальниках, потому что почувствовала, что в Махачкале с этим становится все сложнее. По крайней мере, тогда у меня сложилось такое ощущение.

Что это была за акция?

Я просто выложила в Facebook фотографию в купальнике с какого-то своего морского отдыха и призвала девушек из нашего региона не стесняться купальника на пляже, выкладывать фото в интернет и ничего не бояться. К сожалению, в последнее время некоторые лезут в воду прямо в одежде, что выглядит совсем странно, тем более, что под мокрой одеждой видно даже больше, чем когда ты в купальнике. Если раньше, приходя на дагестанские пляжи, я видела единицы странных женщин, которые в ночнушках и платках лезут в море, то сейчас их все больше и больше, а женщинам в купальниках все более некомфортно, иногда они получают недружелюбные комментарии. Я уже не говорю про повсеместный харрасмент. Понятно, что противников купальников в Дагестане не очень много, процентов 10-20, но они заявляют о себе громче всех, и этого хватает, чтобы выбить культурный климат из равновесия. Конечно, мое фото в купальнике было воспринято как криминал. После этого мне пришлось два дня просто хорониться — выключить телефон, потому что меня искали, через знакомых мне передавали, что где-то подкараулят… Но потом это схлынуло, прошло.

В твоих книгах меня удивило описание глубоких декольте и откровенных нарядов на дагестанских свадьбах. Как-то не стыкуется с тем, что ты рассказала про купальники.

У меня это тоже в голове не стыкуется. Помню, я была на какой-то свадьбе — раньше я часто на них попадала, пока они вконец мне не наскучили, — где невесту привезли прямо из села. Ее привезли женщины в длинных платках, такие горянки чуть ли не с бубнами. При этом невеста выступала в крайне декольтированном платье, которое практически спадало с ее очень пышной груди. Такого я не видела ни в Москве, ни на фотографиях западных свадеб. Мне было неловко смотреть, я оглядывалась, потому что мне казалось, что все должны сейчас быть шокированы, пытаться ее прикрыть. Было непонятно, как они вообще довезли ее из села (смеется). Но никто кроме меня не удивлялся. Как будто грудь невесты попала в слепую зону. И это, конечно, странно. При этом те же самые дагестанцы, увидев меня в обычном фермерском джинсовом комбинезоне, падали в обморок. Видно, это некая запрограммированность мозга, который срабатывает на слова «купальник», «бикини»…

Теперь серьезный вопрос. Ты сказала, что в начале писательского пути и мама тебя не поддерживала, и угрозы были. Как ты нашла внутренний стержень, чтобы продолжать писать? И как ты вообще поняла, что хочешь писать, что не можешь не писать?

Желание создавать какую-то новую реальность было еще в детстве, но я не понимала, кем именно хочу быть. Все мои мечты были связаны именно с творческими профессиями — композитор, балерина, художник, — но у меня нет способностей ни в одной из этих сфер. А с литературой сложилось так, что в детстве у меня были проблемы со здоровьем, мне приходилось часто лежать на полу из-за позвоночника, и я в основном читала. Неграмотные врачи поставили мне неверный диагноз и моя мама целый год жила в уверенности, что к 20 годам я буду в инвалидной колке. И она стала размышлять над тем, чем же я буду зарабатывать себе на жизнь — может, читать для слепых по радио, такая была у нее фантазия. То есть она поощряла мое увлечение чтением.

Начала я именно как критик (Алиса Ганиева окончила отделение литературной критики при Литературном институте имени А. М. Горького — прим. ред.), читая других, пытаясь найти какую-то типологию, классифицировать прочитанное и, что самое важное, понять, как современная литература связана с жизнью и с происходящим сейчас в стране. Этот мостик также очень важен для меня как автора, потому что в своих книгах я отталкиваюсь от реальности. На момент написания первой книги (сборник «Салам тебе, Далгат!» — прим. ред.) я уже несколько лет не жила в Дагестане, но приезжала туда, и эта реальность буквально хватала меня за локти и требовала запечатления. Я понимала, что она стремительно меняется. И каждая молекула изменения была такой яркой! Ментально-социальные противоречия, сочетание несочетаемого, постоянно бросаются в глаза в Дагестане. Там сосуществуют обломки разных мировоззрений и типов поведения. Видимо, когда-то все сгладится, но сейчас это котел, где есть и красивое, и уродливое, и непонятное, и абсурдное. Об этом хотелось писать и на тот момент меня не очень заботило, что скажут люди. Но все-таки было немного страшно решиться на прозу, и, наверное, поэтому я использовала мужской псевдоним (повесть «Салам тебе, Далгат!» была опубликована под именем Гулла Хирачев. Мистификация вскрылась на вручении премии «Дебют», когда на сцену вместо мужчины поднялась девушка — прим. ред.).

Твои первые книги были уникальным явлением — на тот момент никто не писал о современном Дагестане. Затем ты перешла на поле, где куда больше игроков, — твой новый роман рассказывает о некоем городе в центральной России.

Я только сейчас «выхожу» на это поле. Года два назад я начала писать рассказы не про Дагестан, а вот выйти на длинную форму было непросто. В какой-то момент я почувствовала, что закрыла для себя тему Дагестана, отдалилась от него, стала туда реже ездить, совершила все эксперименты — языковые, сюжетные, — какие хотела. Может быть, я туда еще вернусь, но на данный момент этот неисчерпаемый мир для меня исчерпан, он не зажигает. И было бы неправильно и искусственно продолжать делать то, что у тебя вроде получается и чего от тебя все ждут. Хотелось эволюционировать дальше, но сначала нужно было найти совершенно новый язык. Говорят, что в книгах о Дагестане мне хорошо удались диалоги, в которых получается передать тамошнюю речь, а тут у меня нет вроде как никаких козырей в виде местного колорита. Я долго нащупывала, и в конце концов что-то нащупалось. Не знаю, какая будет реакция, но я вполне ожидаю, что тем людям, которым очень нравились мои дагестанские тексты, может не понравиться роман «Оскорбленные чувства». И наоборот — те, кому был совсем не интересен Дагестан, может быть, потянутся к новому тексту. Когда пробуешь что-то новое — это всегда адреналин.

Ты сейчас готова говорить о том, что, на твой взгляд удалось, а что не удалось в этой книге?

Когда заканчиваешь работать над произведением, всегда понимаешь, получилось или нет. У меня такое было с парой-тройкой рассказов, когда я понимала, что это не то, и я их никогда не включу в свой сборник. И ничья похвала не может меня переубедить. Так же с хорошим текстом — как бы тебя ни критиковали, ты все равно спокоен.

 

Художественный текст — не рецепт и не репортаж, тут читатель вынужден сам себе создать в голове новую вселенную, поработать вместе с писателем.

 

И в данном случае у меня есть это спокойствие. С другой стороны, когда начинаешь вдруг перечитывать (и это всегда очень мучительный процесс), тебе кажется, что все бездарно, блекло. А потом снова перечитаешь, и кажется: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Обе реакции нормальны и даже неизбежны. О том, что удалось, а что не далось, лучше скажут читатели, я, кстати, уже начала получать от них отклики.

Мне кажется, что у людей, которые следят за российскими новостями, многие ситуации в этой книге вызовут «радость» узнавания. Потому что темы коррупции, кумовства, тюремных сроков за перепосты и так далее мелькают в медиа постоянно. Что нового в понимании современной ситуации в России дает тот факт, что все это облечено в художественную форму?

Я не могу сейчас артикулировать конкретно то, что поймет читатель после знакомства с книгой, но те самые «новые смыслы» внутри него обязательно образуются. Потому что одно дело — талдычить в лоб, что хорошо, а что плохо, или в 555-й раз повторять, как у нас все невозможно устроено. А другое дело — занырнуть вместе с читателем в художественный мир, где все живое, узнаваемое, но сгущенное во сто крат и потому немного трагифарсовое, смешное и ужасное одновременно. Это если текст получился, конечно. Художественный текст — не рецепт и не репортаж, тут читатель вынужден сам себе создать в голове новую вселенную, поработать вместе с писателем. И эффект от этого совсем другой.

В том, что действие повести близко к современности, есть и плюсы, и минусы. С одной стороны, ты не сидишь в архивах, хотя материал все равно нужно изучать. С другой стороны, есть опасность быть сиюминутным, злободневным, и через годик книжка устареет. Но в то же время я и о Дагестане писала по горячим следам. И, наверное, моя самая большая победа с дагестанскими текстами — то, что книги хоть и остро современны, кажется, пока не устареваемы. Их продолжают читать и даже переводить, несмотря на то, что фактура и обстоятельства немного меняются. Для меня большой сюрприз, что в этот непонятный даже для Москвы мир с интересом окунаются люди в обеих Америках и Европе. Я связываю это с тем, что человеческая природа везде одна и та же. Столкновение старого и нового мира — тема универсальная. Тем более теперь, когда в Европу пришел ислам, в том числе салафизм — религия молодая, нереформированная и очень патриархальная, — борьба первобытного начала человека и мира хай-тека и консьюмеризма происходит далеко не только в Дагестане.

Перейду к следующей важной теме — голодовке Олега Сенцова. Ты один из организаторов акций в его поддержку. Сейчас идет 98-й день его голодовки. Ты достаточно последовательно и бесстрашно продолжаешь напоминать общественности об этой теме. Почему именно ты? Как ты поняла, что не можешь пройти мимо этого дела?

За делами с политическим налетом я следила всегда. Но в последние годы под процессуальный каток начали попадать люди творческих профессий, интеллигенция — люди, которых через шестые-седьмые рукопожатия я могла бы знать лично. Юрий Дмитриев, Оюб Титиев, Станислав Асеев — таких имен все больше и больше. Эмпатия ведь рождается, когда ты можешь представить себя на месте другого человека, а я прекрасно могу представить себя или любого своего знакомого в такой же ситуации. Поэтому, конечно, рождается потребность поддержать, хотя бы морально. Однако при этом чувствуешь абсолютное бессилие, потому что реально ты помочь не можешь, но в то же время молчать нельзя.

Надо еще сказать, что я член правозащитной писательской ассоциации «Свободное слово», которая пытается помочь именно людям творческих профессий, особенно пишущим. Мы — бывшие члены Русского ПЕН-центра, вышедшие из него по идейным и моральным соображениям. Пишем доклады и отчеты о свободе слова в России, обращения, ходатайства, коллективные письма и призывы, ездим на суды. За Олегом мы следили с 2014 года, но особенно все обострилось, когда он начал голодать и когда речь зашла о жизни и смерти. Вот почему прошедшим летом я сконцентрировалась именно на Сенцове: он может умереть в любую минуту, голодая и борясь не за себя, а за других украинских пленников нашей гибридной войны. И если его не станет, это будет огромный позор для всей России и лично — для каждого ее гражданина. И для меня тоже.

И последний вопрос: как научиться не бояться?

Самое главное — сделать первый шаг и понять, что тебе не отрубят ни голову, ни руку, и риск того, что тебя посадят на 20 лет, небольшой. Ну да, ты можешь провести в полиции 48 часов, и тебе могут выписать ощутимый штраф. Но когда речь идет о жизни и смерти, о свободе и рабстве, о достоинстве и унижении, понимаешь всю мизерность этих рисков и силы откуда-то берутся. Сама я на самом-то деле делаю не так много, с досадой ощущаю, что энергии на все не хватает, но есть несколько десятков бесстрашных активистов в разных городах, а еще мои знакомые в Москве, и я горжусь, что знакома с людьми с совестью.


Алиса Ганиева

2009 повесть «Салам тебе, Далгат!» (лауреат премии «Дебют», финал премии имени И. П. Белкина за лучшую повесть года, премия «Триумф»)

2012 роман «Праздничная гора» (шорт-лист премии «Ясная Поляна»)

2015 роман «Жених и невеста» (второй приз «Русского Букера»)

2018 роман «Оскорбленные чувства»


читать на эту же тему