В одном из неснятых фильмов Федерико Феллини

strelkin

Я понимаю людей, которые не умеют говорить серьезно о вещах, действительно для них важных. Я, наверное, и сам из таких. Это такая своеобразная оборона последнего уровня. Ты сам внутри понимаешь, что говоришь о чем-то, что имеет для тебя огромное значение, может быть, о самом для себя важном, о чем ты думал бессонными ночами и чем оправдывал существование себя, человечества, чего угодно. И когда ты пытаешься это сформулировать, сартикулировать и выговорить это другим собравшимся, — пусть даже и пришедшим специально послушать, что ты им по этому поводу скажешь — на тебя нападает страх. Вполне понятный страх. Мало ли что, мало ли кто и что там думает. То, что для тебя важно, может быть не важно для этих собравшихся. То, что для тебя является вопросом жизни и смерти, может быть, вообще больше никого не интересует. И что тогда делать? И как тогда быть? Ты им вывалишь все это, ты раскроешь перед ними душу, расскажешь о том, что тебя действительно, по самому большому, самому гамбургскому счету, волнует и гнетет — а они? Они посмотрят на тебя холодными лягушачьими глазами и перевернутся на другой бок. Они протянут «Boooooring» с интонацией выпендривающегося подростка. И это еще не самое страшное. Потому что они могут просто начать смеяться. Над тобой, над твоим пафосом, над твоим осмысленным (как тебе кажется) выражением лица. Как дальше жить после такого?

Она идет по жизни смеясь

И ты прибегаешь к этой обороне. К этой последней хитрости смертника. Ты все равно говоришь о том, что для тебя важно. Потому что это важно для тебя, потому что ты обещал сам себе, — еще тогда, еще в прошлый понедельник, — что соберешься с силами и выскажешь это все тем, кто там соберется. Кем бы они ни были. Но, опасаясь описанной реакции, ты выбираешь глумливый тон. Ты говоришь об этом смеясь, снижая градус и устраивая откровенный балаган. Так что те, кто считает себя людьми понимающими и разбирающимися, те, кто пришли посмотреть на «искусство», а не что-нибудь там, волей-неволей погружаются в атмосферу этого самого балагана. Отвлекаются от содержания на форму. Увязают в форме и теряют иммунитет. Позволяют содержанию как-то их зацепить. Подсознательно, незаметно. Воздушно-капельным путем. Или не позволяют. Это уже исключительно вопрос везения. Так всегда происходит с тем, что мы называем искусством.

Или есть еще другой вариант. По сути, сводящийся к той же технике, но из других соображений. Ты сознательно считаешь, что о серьезных вещах нужно говорить в несерьезной форме. Тебе просто так легче к ним подступиться. Элементарно чтобы это было занимательно. Потому что если встать на усыпанную обрывками бумаги площадь и с серьезным лицом начать говорить что-то серьезное, то ты сам почувствуешь, как повисает неловкая пауза и как люди отводят глаза, будто от истекающего кровью на улице. Если же разбавить все это нелепыми масками, смешным переводом на разные языки или просто громко крикнуть, что это же не кровь, алё, камон, вы что, клюквенного сока не можете отличить (как бы заодно отсылая «образованную» часть публики, известно, к Блоку), уже совсем другая игра получается.

Спектакль театра «Фон Краля» по произведению Елены Скульской «Наши мамы покупали вещи, чтобы не было войны» в постановке Ивана Стрелкина оставляет именно такое впечатление. Такое же, какое лично у меня оставляет большая часть фильмов классика итальянского и мирового кинематографа, вынесенного в заголовок. Когда по барочным улицам самых разных итальянских городов бегают бесчисленные феллиниевские фрики в масках и устраивают свой балаган, одновременно каким-то образом направляя действие основной истории или в крайнем случае, подчеркивая его. Единственная, но существенная разница заключается в том, что у Феллини фрики молчат. Они бегают, строят рожи, устраивают безумный венецианский карнавал, но слов в сценарии для них не заложено.

В спектакле Стрелкина по произведению Елены Скульской этим феллиниевским фрикам впервые дали слово. Пожалуй, что справедливо, пожалуй, что только так и можно было погрузить зрителя в разговор на тему, вокруг которой и вертится, собственно, все представление. На тему творчества, его природы, его необходимости и его сравнительной важности для человечества. Слишком уж серьезный — для авторов — это разговор, чтобы вести его в серьезном тоне. Поэтому фрики бегают, балаганят, корчат рожи, изображают каких-то персонажей, произносят какие-то реплики, залезают на лестницы, сидят, свесив ножки, на балконе, безуспешно пытаются прорваться к нам из-за стекла.

MeieEmadOstsid_14

За стеклом

С этим стеклом вообще отдельный разговор. Это едва ли не самое позитивное стекло во всем спектакле. Персонажи, а точнее, изображающие их клоуны, оказываются за стеклом после смерти. И складывается полное ощущение, что там-то им гораздо лучше, чем было здесь. Они пьют пиво, о чем-то уже без надрыва, а дружески-расслабленно друг с другом беседуют и только почему-то все хотят, но не могут прорваться к нам, по сю — пока еще — сторону. Зачем вам сюда, хочется спросить. Явно ведь видно, что вам там лучше и спокойнее, чем нам здесь. Вы можете перестать рассуждать о природе творчества, о собственной исключительности, о любви, и просто расслабиться и откупорить очередную бутылку пива. Единственная ваша беда, что пиво — безалкогольное. Интересно, это специальный ход режиссера или просто мера предосторожности, принимаемая с целью сохранить актеров в рабочем состоянии? Вероятно, второе, но хотелось бы верить, что первое. Метафора получилась бы примерно такая: да, в раю вас ждут все тридцать три удовольствия — пиво, гурии и гашиш, — но пиво безалкогольное, гашиш подмокший, а гурии сильно потрепанные. Не из-за кармы вашей, а просто так оно все устроено. Если здесь нет совершенства, с какой такой радости оно должно быть где-то там? Впрочем, это, кажется, я уже утрирую.

Загробное пиво в какой-то момент появляется и по эту сторону жизни: феллиниевские фрики притаскивают ящик на сцену и продолжают распивать его тут, угощая наиболее везучих из зрителей. Вообще эти персонажи — все, кроме одного — с удивительной легкостью перемещаются между двумя мирами. Потому что они, как бы это сказать, не совсем живые. Потому что они — функции, продукты мыслительного процесса того самого одного, единственного «серьезного» персонажа спектакля, в исполнении Марта Кольдитса. Вся эта феерия, осмелюсь предположить, происходит у него в голове, которая, в свою очередь, вышла из голов Ивана Стрелкина-Елены Скульской.

И вот если прийти к этому выводу, то все становится не то, чтобы на свои места, но значительно проще и значительно быстрее примиряет с происходящим. Как говорится, судить мыслительные процессы художника можно только по тем законам, которые он сам там же, внутри, в мозгу, и устанавливает. И если ему так легче — думать о природе творчества, любви, жизни и смерти, привлекая в качестве наглядных манекенов заговоривших феллиниевских фриков, значит, так тому и быть. Хороший зритель этого спектакля, в меру своих скромных сил сотрудничающий с авторами, как мне кажется, должен отпустить все свои представления, предубеждения и ожидания и попытаться воспринимать происходящее как-то чувственно, что ли, эмоциями, не разумом, не задумываясь о логических связях и привычных канонах. Тогда его куда-нибудь да вывезет.

Надеюсь, что хоть в какой-то небольшой степени у меня это получилось. Подобные спектакли предполагают довольно тяжелую работу в зрительном зале, работу не всегда привычную и выполняемую не всегда привычными приемами.

Впрочем, кто и когда говорил, что будет легко?


«Наши мамы покупали вещи, чтобы не было войны»

Автор: Елена Скульская
Режиссер: Иван Стрелкин
Инсценировка: Елена Скульская и Иван Стрелкин
Художник и хореограф: Антония Колуярцева
В ролях: Мари Абель, Джим Ашилеви, Отт Картау, Кайт Калл, Март Колдитс, Лийз Линдмаа, Рийна Майдре, Тынис Нийнеметс, Рагне Веэнсалу


читать на эту же тему