Владимир Головницкий: Cлышать друг друга

Untitled_Artwork

Все в мире не случайно: событие или человек приходят к тебе в тот момент, когда для тебя это особенно важно. Я работала над новым фильмом, и его монтаж зашел в тупик. И тут происходит встреча — интервью со звукорежиссером Владимиром Головницким, который приехал в Эстонию на съемки фильма «Притворщики» («Teesklejad») режиссера Валло Тоомла. И разговор о звуке стал ключом к монтажу.

Белорусский звукорежиссер Владимир Головницкий с 1994 года работает в Вильнюсе на студии Шарунаса Бартаса, а также у себя дома, в деревне, недалеко от литовской столицы. Он много сотрудничает с Алексеем Попогребским («Как я провел этим летом», «Простые вещи»), а также Сергеем Лозницей («Блокада», «Представление», «Письмо», «Майдан»). Документальные фильмы последнего часто изучают в киноинститутах именно с позиции авторского решения звука.

Встретившись в центре Таллинна, мы решили прокатиться в какое-нибудь тихое место.


Простите, тут у меня в машине не очень чисто — я деревенский житель!

Так я тоже деревенский!

В доме хорошо жить, правда?

Да, дом у меня на берегу озера. Березовая роща. Там совершенный рай. Я никуда не хочу уезжать. Сейчас вот пригласили на премьеру на фестиваль в Венеции. Наверно, не поеду. Слава Богу, это необязательная часть моей работы. Слишком много перемещений в этом году.

У меня дома беда — пропала кошка Ева. А я здесь. Она сиамская, с голубыми глазами, с характером, как у собаки. Везде со мной: гулять, купаться, работать, считать, сколько на участке растет дубков. Когда я ее воспитывал, я ее не бил. Она выросла ласковой и общительной. А там лиса появилась, как-то во двор забежала…

Может, просто гуляет, еще вернется.

Едем по городу. Машина, накаленная солнцем, пустые летние улицы.

Для меня Таллинн связан с Северяниным и, конечно же, с Довлатовым. Я их любил и читал в свое время. Довлатова помнят тут люди?

Конечно, помнят. У нас даже проходит фестиваль Довлатова. Ставят спектакли, поэты читают стихи, приезжают родственники, знакомые и друзья Довлатова.

А я в Таллинн первый раз попал при очень странных обстоятельствах. Это было в 1976 году. Был такой студенческий строительный отряд, мы ездили в Польшу красить по ночам уличные переходы. И когда возвращались назад, в Ленинград, я вышел в Риге. У меня были длинные волосы, какая-то странная сумка и странные фрагменты одежды — я выглядел как хиппи. Приехал автостопом в Таллинн и поселился в парке Таммсааре. А в порту, в заброшенном здании, была коммуна — человек тридцать хиппи и кришнаитов. И вот где-то месяц мы там жили. Я тогда учился в ЛИКИ, Ленинградском институте киноинженеров.

А теперь это Санкт-Петербургский государственный институт кино и телевидения. Я там тоже училась.

На улице Правды, 13.

Да!

Ой, значит у нас одна alma mater!

И как Вам съемки в Эстонии?

Это новая среда, новая культура. Другие пейзажи, другой язык, другие характеры. Вы здесь живете и, может быть, не замечаете, какие вы особые. Мне интересно работать. Я не знаю, что получится, но интересно. Съемочная группа очень хорошая. Администрация, реквизит, свет, художники, операторы — все очень подготовлены. Режиссер. За 20 смен снять кино — это сложно…

Ушами звукорежиссера — что это за фильм?

Ушами? Здесь море и тишина. Очень мягкий и ласковый язык, женский, материнский. Одновременно — холод, отстраненность. Дело тут даже не в актерах, а в самой среде. Действие происходит в огромном безмолвном доме на берегу моря. Там много стекла, большие пространства, ты как будто живешь на природе, но на самом деле — внутри себя. Интерьер и манера повествования очень сдержанные. Одно дело, когда, например, рядом стройка или вокзал, или кто-то в кого-то медленно стреляет, а другое — когда тихо. Ничего не звучит. И все. Это самое сложное при работе со звуком.

Кстати, мой дом — деревянный.

У меня тоже, правда, очень старый и разваливается.

У меня новый, строил три года. Поскольку там невероятно тихо, я использую его для записи шагов, скрипов, стуков… Кухня, ванная, коридор, двор — все это прекрасно работает.

А утром я смотрела Ваш фильм «Простые вещи» (реж. Алексей Попогребский, 2007)…

Где-то лет 15 назад у меня появилась иллюзия, что я наконец-то научился делать почти все. Сейчас это вызывает большие сомнения, но тогда я был в этом уверен. Я работал в Литве с Шарунасом Бартасом, но хотелось больше настоящего кино. Я даже думал написать кому-то, позвонить, попроситься на работу. А потом судьба свела меня с Сергеем Лозницей. Мы встретились на Беларусьфильме в 2005 году. Он стал знакомить меня с молодыми и очень талантливыми российскими режиссерами, которые начинали делать свое кино. И как-то потихонечку я стал с ними работать. Это было такое счастливое десятилетие для меня. Так что не верьте, когда говорят, что если до сорока или пятидесяти не было интересной работы, путешествий, денег или еще чего-нибудь хорошего, то и не будет никогда. Не верьте, это чепуха.

Я оказался в сердце русского арт-хауса. В основном работаю в России. Точнее, езжу туда на съемки. Главная часть студийной работы делается в Литве — монтажно-тонировочный период по старой терминологии.

Это что — пост-продакшн?

Да. Обычно пост-продакшн при работе со звуком занимает три-четыре месяца: подготовить материал, который был записан на съемках, дописать недостающие звуки, придумать, как это все вместе должно уживаться. Затем уже — большая студия где-нибудь в Европе или России, по размерам и звучанию близкая к кинотеатру. Мы едем туда на две недели, чтобы все закончить.

В книге одного американского звукорежиссера я нашел график работы над очень дорогим голливудским фильмом. Пост-продакшн там примерно те же 100 дней, но в студиях у них были заняты не как у нас 3-4, а 30-40 человек. Интересно, что сроки производства совпали. Кстати, для того чтобы сварить хорошее пиво, тоже надо 100 дней.

Я бы хотела поговорить о звуке и кино, о связи изображения и звукового ряда в современном мире. Как менялся звук на протяжении времени?

Я больше практик, чем теоретик. Я даже не стал заниматься преподавательской работой, потому что у меня очень серьезный и ответственный подход к этому. Надо отказаться от работы в кино, чего я не могу сделать. Надо год отдать, чтобы создать свою собственную методику.

Когда я учился в институте, нам о многих вещах вообще ничего не говорили. Почему у нас не было курса орнитологии? Как поют птицы? Где они поют, когда они поют? Может ли жаворонок петь в августе, или петь ночью, или петь в городе? Мне прислали записи вороньих криков. Они очень разные: голод, зов, спокойствие, драка… И мне стало печально, насколько я мало знаю. Или автомобили. Какие они бывают? Какие двигатели, какая специфика звучания? Оружие, техника, природа, языки… Почему нас этому не учили?

Я как документалист могу сказать, что те сделанные вами игровые фильмы, которые я смотрела, благодаря вашей работе со звуком становятся абсолютно документальными, то есть происходит магия кино: я забываю, что это придуманный мир, и верю всему, что происходит.

Попогребский как-то смеялся: «У тебя, как в живописи Таможенника Руссо (прим. редактора: Анри Руссо, французский художник (1844-1910), прозванный Таможенником.) У него все детали прорисованы, но сделаны не буквально, не по-бытовому, а каким-то волшебным образом». На самом деле далеко не всегда так получалось, но я к этому стремился.

Работа со звуком — это, в основном, долгая-долгая работа в студии. И тогда ты уже очень сильно чувствуешь картину и ее дыхание. Ты уже в основном не с режиссером имеешь дело, а с фильмом. И выбор у тебя среди тысяч вариантов не слишком богатый. Это как поезд, идущий по рельсам. Если чуть влево или вправо, то все — будет катастрофа.

Звук существует как данность в картине. Моя задача — только найти его, открыть. А открывать его надо так, как это делают археологи: сначала бульдозером, потом лопатой, потом кисточкой, потом подуть. Из этого следует, что звуком картину нельзя улучшить, исправить. Если ты будешь спасать картину с помощью звука, он может получиться красивым и богатым, но это все равно будет искусственно и глупо. Часть не бывает больше целого. Чувство меры — наверное, самое важное в этой работе.

А работал я очень много. Был период, когда каждый день я проводил в студии по 10-12 часов, и был один выходной за три месяца. Это была такая страсть. И хотя «от работы сердце каменеет», этот период меня очень многому научил, и я понял, что главное — быть в пути, в движении.

Конечно, за последние 30-40 лет произошли серьезные изменения в нашей профессии. Доступ к информации. Раньше мне надо было записываться в библиотеку, чтобы прочесть, например, «Так говорил Заратустра», а теперь — какой выбор блюд в интернете!

Мне кажется, это большой миф, что все есть в интернете.

Да, моя кошка пропала, и в интернете ее точно нет.

Но то, что произошел такой скачок в развитии техники, как это повлияло? Стали снимать больше хороших фильмов или нет?

Нет, не стали. Но когда я смотрю свои старые фильмы, я вижу, что теперь за два часа можно сделать то, что раньше делалось два дня. Раньше на битву с техникой уходило невероятное количество сил и времени.

Кстати, о прошедшем. Благодаря работе с Сергеем Лозницей, я стал специалистом по архивным картинам (смеется): картинам без текста и музыки, в некоторых есть только небольшие фрагменты старых фонограмм, а все остальное надо воссоздавать. Так был сделан фильм «Блокада» (2006). В блокадном Ленинграде через репродукторы звучал метроном, который одновременно транслировался в эфир. И даже Черчилль настраивал радиоволну и, когда слышал метроном, понимал, что город не взят немцами. Но вот этот оригинальный звук к картине совсем не подходил — он делал фильм фальшивым, многозначительным и очень таким ненастоящим. Удивительный пример, когда оригинальный звук не работает. Пришлось создавать звукоряд по тем же принципам, что действуют в художественном кино.

Еще у Лозницы есть картина «Письмо» (2013). Она снята монолинзой. Дом для умственно отсталых людей, вокруг леса, поля. Черно-белое изображение, размытое по краям, силуэты, которые как будто немного светятся… Общие планы длинные. Люди что-то говорят… И ни одной фонограммы со съемок. Сергей написал закадровый текст письма на волю одного из пациентов, и даже был подобран актер, который должен был прочитать этот текст. Думали о музыке. Но все это было не то. Потом я нашел в Вильнюсе глухонемых и записал их попытки что-то сказать. Я уложил эти странные восклицания, полукрики, пение в губы говорящих с экрана. Дальше началась работа с атмосферой, шагами, звуками природы и аккордеона. И когда мы посмотрели все вместе, просто ахнули — это было космическое существо с земной пропиской. Картина была даже номинирована на «европейский Оскар».

Да, это очень сильная работа. А как вы выбираете картину, над которой будете работать?

Фаина Раневская говорила, что сняться в плохом фильме — то же самое, что плюнуть в вечность. Я стараюсь работать с режиссерами, с которыми мне интересно. Мне очень повезло с Шарунасом Бартасом, Сергеем Лозницей, Алексеем Попогребским, Василием Сигаревым.

Сигарев, наверно, самый интересный человек в российском кино сейчас. Он — театральный драматург, при этом в театр первый раз попал на премьеру собственной пьесы. Смешно. И так у него все. У него есть два брата: и тот, и другой сидят в тюрьме. А он стал драматургом и писателем, получил театральный «Оскар». В его случае импровизация исключена. Он постоянно ходит по краю: неверный шаг, и получится кинокитч. Я посмотрел его фильм «Волчок» (2009) и пришел в восторг. Теперь мы работаем над его лентой «Занимательная этология» (прим. редактора: это рабочее название фильма «Страна ОЗ». Его премьера состоялась 10 июня 2015 в рамках «Кинотавра»: картина получила Приз им. Г. Горина «За лучший сценарий», а также Приз Гильдии киноведов и кинокритиков «Слон»).

Мы разговаривали с Рустамом Хамдамовым. Он, конечно, совершенно гениальный мастер. Но я отказался от работы с ним. Я пытаюсь делать звук из того, что меня окружает, из того, что лежит под ногами. Из этого материала он должен быть выбран. И тогда будет действовать. А у Рустама — это Небеса. Если действие происходит на небе, там звуки записать невозможно. Более того, мы не знаем вообще, есть ли там звуки. Это был бы опасный эксперимент, и я на него не пошел. Жалко, наверно. Такие дела.

Мне близко авторское кино: это ручная работа, люди делают уникальную вещь в одном экземпляре. В отличие от продукции, построенной на шаблонах. Эти шаблоны клеятся друг к другу, вместе они действуют, но это действие наркотика, а не целебного воздуха.

В общем, пока все хорошо. Но кошки нет уже месяц. Переживаю. Очень. Может, еще вернется.

А что будет со звуком через 100 лет?

Не знаю. Пока земной шар окружает атмосфера, мы будем слышать друг друга.


читать на эту же тему