Сто рож ночного театра

plug1610

Утром, часов в шесть, свежо и пусто, а путь с работы домой сродни пущенной вспять записи.

Полусонные люди, трясущиеся в общественном транспорте, бредущие по тротуару, обреченно бегущие на мигающий светофор, привычно перепрыгивающие через огромные лужи, заново учатся улыбаться друг другу. Разучились за сон.

А сторож уже спешит домой. Вкуснее всего возвращаться по мокрым улицам после летнего ночного дождя. Самое утреннее солнце по-особенному пытается слепить глаза, отражаясь от мокрого асфальта. А на коже такое ощущение, будто некоторые солнечные лучи немножко теплее других, и в одной точке тела ты чувствуешь тепло, а в другой, совсем рядом, — прохладную свежесть.

Утром, часов в шесть, свежо и пусто, а путь с работы сродни пущенной вспять записи. Мы замечаем еле уловимый, проносящийся где-то мимо звук, образующий незнакомую мелодию.

Сторожу нечего делать днем. Только если дочитать оставшиеся с ночи полторы страницы, позавтракать так, как все остальные обычно ужинают. Тут и в восемь утра совсем не рано взять маленькую для аппетита. Так смешно «ломать систему» тем, что начинаешь вечер в восемь утра.

Я выйду из дома к двенадцати, пьяный и светящийся, бродить среди снующих из офиса в офис, спешащих на обед граждан. Легко оправдывать себя по вечерам пятниц и суббот среди сотен адептов алкоголя, но надо быть настоящим героем, допивая первый литр к полудню в середине недели.

Сторож так же отличается от охранника, как библиотекарь от менеджера по продажам. Есть в его профессии что-то такое романтичное, доброе, безденежное, уютное, светлое, плед, твидовый пиджак, термос с кофе. Это что-то из прошлого, далекого от сверхскоростного дня, где, такое чувство, каждый второй плотно торчит на спидах. Ну, конечно же, так ласково я пишу вовсе не потому только, что ночи провожу в Городском театре, служа ночным сторожем.

Шесть средневековых зданий 15-16 века образуют целый комплекс с огромным количеством переходиков, лестниц, дверей, стенных проемов, вентиляционных отверстий, каменных выступов. Здесь сами по себе возникают образы когда-то живших людей, и когда-то пережитые эмоции сами лезут внутрь.

По пути на Адскую сцену стоит ужасный манекен в одежде позапрошлого века, сразу около лестницы вниз. Расположен он таким образом, что поначалу виден только боковым зрением. Видно, что слева от тебя кто-то есть. Кто-то большой стоит и смотрит. Каждый раз нервно бросаешь руку с фонарем, освещая его фигуру. Каждый раз передергивает. Давно пережитые кем-то эмоции заставляют оглядываться.

В выступе, разделяющем сцену, — гримерка. В гримерке — чужие волосы, парики. Чужой пот. Вмиг становится недостаточно луча фонаря, хочется включить общий свет. За выходом — скелет. Скелет, привет.

По пути на Небесную сцену — лестницы. Четыре или пять этажей. Не помню. Черная драпировка, детская коляска на сцене. Из коляски торчат кирзовые сапоги. Совершенно неожиданные вещи: часы с кукушкой, бутерброд и двуручная пила. Вокруг зрительного зала коридорчик, по полу которого протянут оптический кабель — единственный источник света, тоненькая полоска. Сразу четкое ощущение, будто бы ты от первого лица в игре Макс Пэйн, как раз на том уровне, где он в забытье и в бреду несется по коридорам навстречу плачу своего ребенка.

Из гримерки Небесной сцены — прямой путь на небо. Металлически-стеклянная дверь светит электричеством, стальной коридорчик. Непреодолимое ощущение, будто, как в Резиденции Зла, вырвавшийся откуда ни возьмись луч лазера, превратившись в сетку Рабица, сделает из меня бефстроганов.

Но обошлось, и я на крыше. Я н а к р ы ш е с т а р о г о г о р о д а! Хочется крикнуть, мол, в Таллинне все спокойно. Мол, спите, горожане! Спите!

Есть вообще-то такое мгновение, сразу после или четко во время рассвета, когда все вокруг вдруг вздрогнет, словно человек перед пробуждением. И если в этот момент ты не спишь и стоишь ну хотя бы перед входом в театр в старом городе, то тебя непременно на секунду бросит в дрожь, как бы заодно со всем потягивающимся городом. А если выйти на крышу… То в летнее небо лучше курить, например, вишневый табак.

В одном из залов стоит рояль. Если вы не знали, то по ночам, когда никто не слышит, даже сторож играет на рояле, как бог. Вот только, когда кто-то появляется, его умение куда-то внезапно исчезает.

Кстати, ночью на службе каждый бутерброд с сосиской поглощается с удвоенным, а то и утроенным удовольствием. Доедается абсолютно все, главное, чтобы вот, к примеру, сегодняшний том был бы интереснее вчерашнего. И сколько прочитано книг! Совершенно бессмысленное занятие…

В полшестого утра один из актеров, непременно ночующих в театре, подходит к сторожу бороться на руках, играть на гитаре, рассказывать о своей жизни, обсуждать Толстого и дарить бутылку Лауа Вийн.

А утром, часов в шесть, уже и свежо, и пусто. И путь домой похож не то чтобы на пущенную вспять пленку, а скорее на то, когда ты, лежа на траве, очень близко, очень внимательно всматриваешься в каждый камешек.


читать на эту же тему