Copley Island, Baby

coney_vs_copley_a5_bleed2mm-1

1.

Городской пляж Штрооми-Ранд относят к району Копли. Русские, живущие в Таллинне, называют его ласково-пренебрежительно «Штромка». Я же зову его «Копли-Бич» — на манер какого-нибудь Майами-Бич. Но чаще — «Копли-Айленд» (Copley Island). Это моя очень личная, лирично-ироничная отсылка к нью-йоркскому Кони-Айленду. В моей терминологии Копли-Бич — это собственно Штромка, а «Копли-Айленд» — это уже весь район, включая Штромку. Но все равно в обоих случаях центр притяжения — пляж. А вот почему «айленд», то есть остров, — об этом чуть позже. А пока — Copley Island, Baby.

Казалось бы, несуразное сравнение. Разве можно ставить в один ряд сонный Таллинн и бурлящий Нью-Йорк, вдобавок приплетая Лу Рида? Можно. Для меня Кони-Айленд и Копли-Айленд — единое целое. Когда я впервые оказался на этом выдуманном мной острове, я понял, что так и будет выглядеть Кони-Айленд, когда я увижу его.

2.

В моем понимании, Кони-Айленд — край нью-йоркской цивилизации, ее конец. Но в то же время и ее начало. Именно сюда сбегают от засилья попсы и гонки за успехом «настоящие художники», в том числе Лори Андерсон, жена вышеупомянутого Лу Рида. Им, наверное, нравится заброшенность, покинутость и даже некоторое ощущение опасности, исходящие от этого района, заселенного эмигрантами, а также неудачниками всех мастей, своими и заезжими. Недалеко от Кони-Айленда находится Брайтон-Бич — русское гетто с гриль-кафе «Татьяна», сувенирным магазином «Калинка», видеостором «Мосвидеофильм» и русской баней, она так и называется — «Баня». В (или на) Кони-Айленде — да, депрессивно, да, опасно и порой неуютно, но тем не менее эта атмосфера настраивает на нужный лад куда лучше, чем «творческая» среда арт-кластеров и тусовок Манхэттена и Бруклина. И, главное, когда остаются позади многоэтажные муравейники, т.е. социальное жилье Кони-Айленда, с его набережной открывается вид на океан.

Прибавьте к этому стоящие уже много лет аттракционы. Самый главный — гигантское чудо-колесо «Циклон», местный старожил 1927 года. Ну и сам променад, плюс пляж, в летнее время густо населенный загорающими телами. В начале ХХ века Кони-Айленд был страшно популярным местом: тысячи американцев приезжали сюда на выходные, семьями, компаниями. Потом Кони забросили — он вышел из моды и стал хиреть. Аттракционы, американские горки и карусели — символ Кони-Айленда — остались на месте и до сих пор действуют. Также есть аквариум — еще одна местная достопримечательность помимо знаменитого лунапарка. На Кони-Айленде процветает культ русалок — почти неаполитанская история. Только там — сирены. В честь русалок проводится карнавал, на воссоздание условий для которого (разрушенных «Сэнди» в 2010 году) на www.kickstarter.com собирают пожертвования. Плюс ежегодный фестиваль независимого кино — в общем, у района насыщенная и удивительная жизнь. Imagine Coney, как говорится на его официальном сайте.

Остальные планы по реновации и «приведению в порядок» Кони-Айленда громко и торжественно проваливались. А тут еще пресловутый ураган с нежным, тоже русалочьим, именем «Сэнди», нанесший немалый ущерб прибрежной зоне. Отсю-да — неистребимый провинциальный дух и потертый вид, ощущение тлена и распада, подчеркиваемое близостью океана. Все это очень к лицу Кони — и это не только мнение ни разу не бывавшего там мечтателя, насмотревшегося картинок в Гугле и начитавшегося Википедии. Удивительное дело — так считают сами кониайлендцы, регулярно выходящие протестовать против превращения своего района в более элитарный и «привлекательный для бизнеса» и борющиеся за сохранение «уникального духа Кони-Айленда». Именно такие формулировки они используют в очередной битве с какой-нибудь акулой капитализма. По-моему, абсолютно уникальная история для Америки. Это вам не Англия и не Западная Европа с их любовью к «отеческим гробам». Вот почему на Кони-Айленде до сих пор жива особая атмосфера, рождающая ностальгические чувства, провоцирующая на меланхолию, а значит, и на творчество.

Но когда я приеду в Нью-Йорк, сначала все-таки будет Манхэттен с его музеями, суетой и ощущением, что ты попал прямо в сердце мира. Затем — Бруклин с его арт-галереями, мастерскими и богемной жизнью, которая покидает «ожлобившийся» Манхэттен. Лишь потом настанет черед Кони-Айленда. И пусть днем знакомства с ним будет бессолнечный, ветреный день, когда совсем мало народу на пляже, когда чувство опасности острее, чем обычно, но когда можно почувствовать всю его красоту — заброшенную и гнилую. То что надо для художника, писателя или поэта. Ведь почти все они — любители руин, декаданса и распада. Я бы даже сказал — падальщики.

3.

Однако в центре моего эссе — не Кони-Айленд, а таллиннский район Копли на одноименном полуострове, который за особую атмосферу я прозвал Копли-Айлендом. Впервые увидев его в 2011 году, в мой второй приезд в Таллинн, я почувствовал, что пленен и очарован. Эстонские друзья, прознав о моей страсти, фыркали и подсмеивались: Штромка для них, привыкших к балтийским широтам, — жалкая лужа, где моря-то по сути нет, — оно зажато берегами с довольно уродливыми постройками. С одной стороны — краны порта. Посередине, недалеко от променада, — пяти- и девятиэтажные дома, наследство СССР. С другой стороны — заросли камыша и современные, но тоже не пробуждающие мечтательности безликие типовые проекты. В общем, виды со Штромки открываются неудачные, простора для глаза нет, даже не очень широкая линия смычки горизонта с морем почти всегда засижена, словно здоровенными мухами, кораблями и круизными лайнерами, плывущими из Хельсинки или Стокгольма.

Здесь, на Штромке, в теплую погоду русские в парке у пляжа делают шашлыки, «гуляют», общаются, празднуют. Подростки ночью занимаются любовью — романтика. У многих из них здесь не только девственность потеряна, но и первый глоток алкоголя выпит, и первая сигарета выкурена. В общем, самые важные этапы дворовой социализации проходят на Штромке. Вместо понятия «двор» — пляж, который принимает всех. Здесь же собираются погудеть мужики — выпить пива, спастись от жен, излить душу. Старики играют в домино. Сразу видно, что это «русское» место, что важно оно именно для русских. Это таллиннский Брайтон-Бич — вот откуда мое шутливое Копли-Бич.

4.

Помимо ностальгирующих взрослых и познающих жизнь подростков Штромку частенько оккупируют компании гопнического толка. Глядя на их дикие манеры, слыша их крики и мат-перемат, мгновенно переносишься в подмосковные Люберцы. Но море как-то амортизирует, смягчает даже законченного варвара. Куда хуже обстоят дела в глубине полуострова, подальше от пляжа, там, где «линии». В пятидесятые года ХХ века здесь для обслуживания порта, мебельной фабрики и еще какого-то завода было построено жилье для рабочих. Теперь тут деградируют их потомки: ходят стаями, пугая добропорядочных граждан, пьяно орут «Люся!» по ночам, играют в казино, относят последнее в ломбарды (и те, и другие тут на каждом шагу), веселятся в кафе «Аладдин» и культовом баре «Калинка» — в сердце местной «ночной жизни» рядом с остановкой Малева, заблевывают подъезды. Многие сидят на наркоте. Для «нормального» человека территория от полицейского участка на улице Сыле и дальше, до «линий» Копли, — табу. Как сказала мне одна знакомая молодая эстонка, «я там не бываю». Потом поведала о проститутках, кучкующихся около полицейского участка на Сыле, и округлила глаза, когда я сказал, что живу (прим. автора — жил) еще дальше, в конце этой улицы, перед Малева. Узнав, что я пишущий человек, и меня вдохновляют такие места, она стала шутить и говорить, что я должен непременно сходить посмотреть на проституток, для вдохновения.

5.

Да-да, подумал я, обязательно схожу и посмотрю. Но я не люблю, когда мне навязывают маршруты. Да и что там ловить? Узнать, что сутенерами часто выступают их мужья, посмотреть на размытые фото плохо одетых женщин, стесняющихся себя, — разве это может вдохновить на что-то? Увы, это не героини фильма Бертрана Бонелло в бодлеровском борделе. Да и Таллинн — не Париж.

И пусть страхи останутся на своем месте, а я справедливости ради замечу, что Копли — не такое страшное место. Днем и вечером по главным его дорогам ездят полицейские патрули. Все более-менее чинно и спокойно. Да, крутятся частенько у остановок не внушающие доверие стаи подростков, алкаши распивают около супермаркетов, они же выпрашивают настойчиво то «рубль», то «всего один цент». Агрессивные гопники проносятся вихрем, некоторые — в полном неадеквате, идут, размахивая руками. Жутковатое зрелище, даже из окна. Что до убийств и прочего жесткого криминала, то они почти всегда совершаются в «закрытых сообществах», на самом дне, в гетто внутри гетто.

При этом большинство домов отремонтированы, покрашены, многие утеплены. В подъездах и во дворах — почти идеальная чистота, кусты подстрижены, от блевотины алкашей все быстро отмывают. И это — в самом «неблагополучном» районе Таллинна! Многое, очень многое напоминает здесь бывшему советскому человеку, приехавшему даже из «благополучной» Москвы, что дело происходит «за границей» — пусть ближней и немного потрепанной, но все-таки за границей. И все же Копли отпугивает — как русских, так и эстонцев. У него и правда тяжеловатая аура. Ее сразу замечаешь, садясь в трамваи №1 и 2 или в троллейбус №9, следующие в направлении полуострова. Или острова, где чувствуешь, что оказался ни много ни мало на конце света. И правда: со всех сторон море, тревожные портовые здания, заброшенные железнодорожные колеи, поросшие бурьяном, угрюмые частные и кирпичные многоквартирные дома. А сама часть города называется Põhja-Tallinn — север, а может, дно?

coney_vs_copley_a5_bleed2mm-2

6.

А теперь — о том магическом влиянии, что оказывает на меня Копли-Айленд, его сердце — Штромка (Копли-Бич) и территория вокруг. Впервые оказавшись здесь, я влюбился в это не слишком ухоженное, гулкое место. Да-да, говорил я себе, именно так: это любовь и ни граммом меньше, без серединок и половинок. Высокое чувство распространилось на электроподстанцию, усиливающую гулкость, и на стоящий к ней вплотную парк, за «каскадность» главной аллеи которого я прозвал его «Версалем». А также на кривобокие частные дома на берегу. В тот день в моей голове играла Нико, альбом 1981 года,”The Drama of Exile”. Неровный и холодный, но удивительно трогательный и пластичный. Его гулкость и отстраненность хорошо подходит этому месту.

Именно здесь, в этом заброшенном и одновременно оживленном краю, я чувствую себя хозяином: обхожу свои владения, вглядываюсь в остатки мусора, колышущегося на морском ветру, в узкую полоску горизонта, которая будет расширяться, если идти справа налево — от электроподстанции и парка. Всматриваюсь в лица людей, идущих навстречу. Что они думают об этом месте? Что оно для них? Неважно. Здесь всем хватит места, а морю так вообще все равно. Если я здесь во время отлива — тогда забираюсь на отмель и стою там, окруженный со всех сторон мелкой водой. Вот она — уэльбековская возможность острова во плоти. «Изгнанник, изгнанник», — шепчет море. Но какая драма изгнания здесь разыгрывается? Оглянувшись и посмотрев на школьниц, уныло пялящихся в свои мобильники, и на мужиков, переводящих дух от нескончаемого ора, я все понимаю. Песни из альбома Нико идут одна за другой — «Чингизхан», «Генри Хадсон», «Орли». Все как одна — об изгнании, в которое обязан отправить себя каждый творческий человек. Фонари вдоль пляжа с белыми плафонами, напоминающими маленькие марсианские тарелки, кивают в знак согласия. В конце играет та самая песня Лу Рида, повторяющая американское название, неискаженное. Она — последняя на саундтреке. Я не удержался и слегка переиначил ее название — добавил свою орфографию и лишний знак препинания: »Copley Island, Baby». Вот почему, вот почему.

7.

Теперь я не признаюсь в любви ни к Копли, ни к Штромке — за два месяца, проведенных здесь, я прошел путь от ненависти к «этому быдлятнику» до почти той же подростковой влюбленности, которую ощущал в самом начале. И, наконец, к принятию — более совершенной форме общения с окружающим миром. Но могу сказать одно: это место для меня по-прежнему Копли-Айленд. Остров-государство, мой личный штат Айдахо, Малхолланд драйв, что там еще из «архетипов»? Важны, однако, не сравнения и «архетипы», а то, что я нашел место, магически на меня действующее. Но за магию надобно платить. Чем? Изгнанием. Именно его драма, драма изгнания, по-прежнему разыгрывается на этих берегах. И это моя личная драма.

Изгнание тех русских, что живут здесь и тоскуют по утраченному советскому раю, — не моя история. Это ностальгия и потакание своим слабостям. Близкое мне изгнание — порой абсолютно необходимая для пишущего человека вещь. Вспомните Бродского, нашедшего свой идеальный Петербург на Набережной неисцелимых. Вынужденное изгнание — тяжелый случай. Добровольное изгнание — тоже сильная штука. Оба они могут стать решающими для творчества. На это я и рассчитываю, откровенно говоря.

Что касается моей личной «драмы изгнания», то меня никто не выгонял, я сам себя выгнал из снобской и загазованной Москвы, в которой за много лет не смог найти подобие дома. Здесь я нашел его сразу. И это даже не квартира на улице Сыле (хотя и она тоже), а скорее genius loci. Мой личный Копли-Айленд. И несмотря на отчуждение и оторванность, на тоску по общности, которая так сильна у русских, я не хочу возвращаться. Дело даже не в «хочу-не хочу», а в том, что так надо, чтобы наконец закончить свой писательский долгострой: я пишу роман о российском быдле, пишу мучительно, четвертый год, меняя концепцию, находя и теряя вдохновение. Бросая и начиная снова. Материал сложный, текучий, ускользающий и, честно говоря, не очень мне близкий. Но бросить не могу, он уже сам мне этого не дает, постоянно напоминает о себе. Этот тяжелый ребенок зачат, и теперь его надо «вынашивать», а потом — «рожать». Копли-Айленд — идеальный для этого «вынашивания» и «рождения» фон. И да, может быть, странно, но так получилось, что мне было легче приехать в Таллинн и найти в нем эту зону вдохновения, неиссякаемый источник и ежедневное напоминание о моей нынешней трудной миссии. А не поселиться в каком-то городе в России, за пределами МКАДа, где я бы провалился в тоску вместе с его жителями. А тоска обычно непродуктивна. Нужна меланхолия. Наверное, еще важно то, что в Таллинне часто меняется небо, и это создает нужную атмосферу. Ну и близость моря — то туман, то просто ветер, дующий со всех сторон.

8.

На днях с удивлением обнаружил еще одного любителя Копли — англичанина, живущего много лет в Эстонии, главу Эстонской федерации регби, Джона Слэйда. Он настоящий патриот этого района, возит сюда дипломатов и очень много делает для его развития. Например, организовал здесь школу регби, чтобы местные парни не шли нюхать клей и бухать, а играли бы в футбол. Также благодаря ему появились подобные школы в Нарве, Кохтла-Ярве и других «русских» городах Эстонии и районах Таллинна (Ласнамяэ). Это очень благородно, и я думаю, что бы я мог сделать для Копли. Но понимаю, что ничего я не могу сделать. И не должен. Потому что творческий человек — это падальщик, питающийся сором, грязью и прочими несчастьями и бедами, в какой-то мере паразитирующий на них, чтобы создать что-то ценное. Потому что обычное, благополучное, унифицированное и ровное — не питает. По крайней мере, меня, пишущего роман о быдле, о деградации.

Я желаю всем жителям Копли и самому Копли-Айленду лучшей доли, я преклоняюсь перед Джоном, построившим здесь регби-школу. Я не хочу, чтобы молодежь здесь деградировала. Я, пишущий о деградации, вовсе не поощряю и не прославляю ее. Я лишь отражаю то, что есть, то, о чем большинство не хочет слышать. Конечно же, я хочу, чтобы жизнь здесь стала лучше. Но в душе боюсь этих изменений, потому что у Вселенной сложная материя, а вещи не всегда делятся на плохие и хорошие. Еще есть «серые зоны», не принадлежащие ни той, ни другой стороне. И, выражаясь медицинским языком, у них есть важная санитарная функция. Недаром миру так дороги «Цветы зла» Бодлера и «Озарения» Рембо. По-человечески я за то, чтобы Копли стал новым Каламая. Но творческий хищник-падальщик, сидящий во мне, категорически против этого. Он не хочет, чтобы Копли превратился из острова в часть суши. Он не хочет, чтобы сюда переехали фэшн-бэйбиз и хипстеры из Каламая. Не хочет, чтобы для них район сделали модным, жилье дорогим, атмосферу безопасной и — стерильной. Не хочет, чтобы отсюда исчезло очарование, источник вдохновения, питательная среда. Как примирить в себе эти две стороны, эти два начала? Надежда — на «серую зону», на остров, где она живет своей тайной жизнью. Поэтому: да здравствует Копли-Айленд! Такой, какой он есть.


читать на эту же тему