Елена Соломина. Неуязвимые журналисты

kirill

П.И. Филимонов поставил меня в неудобное положение. Нет, не так, звучит двусмысленно. Я в замешательстве. Чтобы писать о чувстве юмора, надо им обладать, желательно в изящной и извращенной форме. А еще надо сделать так, чтобы никто себя не узнал в том, что тебе кажется смешным. Что крайне сложно, потому как городок Т у нас маленький, а русских журналистов так вообще можно пересчитать за пять секунд. И журналисты у нас практически все — тонкие ранимые натуры, как на подбор, острословы и умники. Хотя нет! Есть и неуязвимые. Единицы. Но у них ведь прочная защита — спиртной дух, надежно пропитывающий их укрепляющими эманациями алкоголя, как сироп — пирог. Как-то некий журналист, особенно неуязвимый в этот день, попросил одного депутата Рийгикогу прокомментировать борьбу за трезвость в столице. Депутат оценил подготовку собеседника и даже придержал его за локоть при сильном порыве ветра, ведь что может быть для политика ценнее нерушимой защитной оболочки? Замечу, что эту историю он мне рассказывал с бокалом в руке — видимо, опыт передался воздушно-капельным путем.

Кстати, об этом скользком пути довольно интересно поведал мне известный доктор, неуязвимость которого превышает норму в два раза, так же, как и фонтан позитива, кропляющий всех окружающих без их на то разрешения. Наш разговор на банальнейшую тему сезонной простуды почти сразу принял внезапный поворот, поскольку образно и ярко был описан процесс распространения вредоносной носовой слизи в присутственных местах. Но словом«сопля» бывалого журналиста, конечно, не перешибить. Зато рекомендация использовать трехслойную туалетную бумагу вместо двухслойной, дабы не перенести на руки фекальные фрагменты, которые потом остаются на дверных ручках и заражают ни в чем не повинных людей всякими кишечными палочками, заставили мои брови остановиться где-то у линии волос (на лбу). И тут в ход пошла тяжелая артиллерия: доктор бодро и весело исполнил известную народную песню «Прыг-скок, прыг-скок, я веселый гонококк». Шум оваций, аплодисменты, мучительный монтаж, несинхронное моргание выпученных глаз — реакция была бурной и носила аллергический характер. С тех пор я с подозрением смотрю на дверные ручки и на некоторых врачей.

Вообще, без юмора в журналистике не обойтись. Если в редакцию попадает новый человек, лишенный ироничного отношения к себе и действительности, то юмор начинает прорастать в нем насильственным путем, как бамбук в китайской пытке. Иначе травмы не заживают. Вот, допустим, приезжает некая Елена Соломина со съемки стендапа. Как она себя чувствует во время записи: лицо обдувает свежий ветерок, глаза горят, губы накрашены помадой номер 7 цвета свежей утренней розы. Что она видит на экране? Красное лицо сильно пьющей, потрепанной молью и жизнью женщины, слипшиеся ресницы, волосы прибило ветром к помаде номер 7, воротник рубашки набекрень. Обращается к оператору:
— Слава! (все совпадения случайны) Почему я такая страшная?
— Извини, Лена, спроси родителей.
— Такое ощущение, что я бухала всю неделю, посмотри, в жизни у меня нет таких мешков! У меня вообще другое лицо, видишь?
— Ну не знаю, — пожимает плечами с видом человека, не желающего обидеть.
— А почему ты мне не сказал поправить макияж и воротник?!
— Я что тебе — стилист?! Нормальный у тебя воротник, нормальный! — орет почти в полный голос.
— Ну хорошо! А почему я красная такая?! — я тоже ору.
— Так рядом дом розовый стоял — отсвечивает!

И вот еще история про лицо. На сей раз с участием Марии Юферевой (не все же мне одной страдать!). Сейчас Маша старейшина таллиннского района Ласнамяэ, а раньше она была таким же простым репортером на ПБК, как и я. Прошла пара месяцев с ее появления, как нас стали путать. Не знаю, как Машу, а меня подобное ужасно бесит: все же хочется надеяться на какую-то уникальность. (Вот так невзначай дала дополнительное оружие недругам, теперь знают, как вывести меня из равновесия. Хотя откуда они у меня? И все равно опять с Машей спутают!) Короче, история. Прихожу на прием, оказываюсь за столиком с незнакомыми мне женщинами. Они приветственно улыбаются и начинают суетливо друг друга знакомить со мной:

— Так это ж наша… как ее… ну телеведущая-то!
— Ну разумеется, я знаю! Это Лена Юферева!
— Надя, бог с тобой, Юфереву Машей зовут. А это вроде другая!
— Точно! Машенька Соломина! Как же я сразу не вспомнила.
— Да не то!
— Давайте я вам облегчу задачу. Меня Лена Соломина зовут.
— Ой, ну конечно же! — умильно складывает ручки на груди. — Мы вашу «Актуальную камеру» все время смотрим!
— Я работаю на ПБК.

Возникает неловкая пауза. Одна из женщин в ужасе тянет руки, чтобы обнять и утешить, по ходу дела опрокидывает на меня три бокала с шампанским, они падают со стола и разбиваются. Ухожу, вся пропахшая алкоголем. Неуязвимость. Неуязвимость.

Как известно каждому комментатору любого новостного портала, все журналисты — дураки, наглецы и профаны. Я бы сформулировала это утверждение иначе: некоторые из нас знают определенную тему поверхностно, а те, которые «более некоторые» (мы ж еще и шибко грамотные), порой вообще не знают, что вокруг происходит и как себя вести. Например, есть один деятель журналистских наук, которого можно увидеть и на забастовках фермеров, и на показах мод — специалист широкого профиля. Часто, кстати, ходит в состоянии частичной неуязвимости, что придает ему особый колорит и стимулирует безапелляционное отношение к делу. Так на пресс-конференции Министерства обороны он пребывал в забытьи всю официальную часть, потом спохватился, что все берут интервью у тогдашнего командующего Лаанеотса. Подошел, тоже взял. А когда тот собрался уходить, не стесняясь, дерзко так кинул: «Назовите ваше имя, пожалуйста!». В стальных глазах Лаанеотса промелькнул огонек заинтересованности. Впервые за всю конференцию. Он с любопытством посмотрел на автора вопроса и кратко ответил: «Антс Лаанеотс». «По буквам, пожалуйста!».

С именами у журналистов вообще беда. Как назло, они забываются в самый неподходящий момент и с особо привередливыми гостями, зачастую мировыми знаменитостями в пределах города Нижние Крены Усть-Топтайского района. Но лично у меня все по-крупному. Интервью с Киркоровым я делала раза четыре, но последнее запомнилось надолго. Это был нерабочий день, суббота, и мы должны были побеседовать со звездой в 10 утра по прибытии самолета, прямо в аэропорту. Звезда была не в духе, характерно смотрела поверх наших голов и на прямые вопросы отвечала через директора, пресс-менеджера и пресс-секретаря. Нам было сказано ждать, пока не снизойдет благодать и не будет дано разрешение. Мы были настороже, целый день хвостом мотались за труппой, пока, наконец, не поступило долгожданное известие, что звезда согласна. Был час ночи, концерт кончился, и нас одолевали тяжелые предчувствия. Я все проверила: кофточка не розовая, остального бог не дал — и ладно, только микрофон оставался фактором риска. И тут внезапно: в интервью Киркоров восхищался Таллинном, желал всем любви и лучезарил на двести процентов! Гора с плеч! В понедельник я, напевая «Ой, мама, шика дам!», сдала материал в монтаж и удовлетворенная уехала домой. За пять минут до выхода новостей в эфир получаю СМС: «Киркорова действительно зовут Кирилл?». Это были самые мучительные минуты в моей жизни — я пыталась исправить неисправимое и впихнуть невпихуемое. Ну кто мог знать, что нашему монтажеру, знавшему по-русски три слова, имя Филипп покажется очень похожим на Кирилл. Да и какая, в сущности, разница! Смеялась вся страна. Я утешала себя бокалом вина. Неуязвимость. Неуязвимость.


читать на эту же тему