Владимир Лорченков «ИДИТЕ В ЖОПУ, ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ»*

v-zopu

С легкой руки писателя Андрея Иванова мы печатали рассказ Владимира Лорченкова «Жара, огурцы и баптисты» осенью 2012 года. Мы решили вновь открыть когда-то присланный Андреем файл, так как красноречие Лорченкова и его чувство юмора накрепко засели у нас в головах. Перечитали напечатанный ниже рассказ и поняли, что ничего актуальнее для публикации в мартовском номере мы подобрать не смогли бы.


… вот по этим причинам я и занялся политикой. Как видите, основания для того, чтобы залипнуть в этом дерьме, у меня были. Достаточно веские. Общество поначалу восприняло это с одобрением. Ну, вы понимаете. Все эти неудавшиеся артисты, журналисты, политологи, анархисты, бывшие министерские сотрудники, выгнанные за пьянство и коррупцию нынешними пьяницами и коррупционерами, кто там еще? Все? Да, пожалуй. Вся эта публика, да и просто задроты, мечтающие пасть на ступенях президентского дворца, сраженные пулей во время Великого Революционного Путча Сердитой Молодежи. Хотя, конечно, никакой сердитой молодежью они не были. Просто сидели на кухнях и звиздели. Хорошо, сказал я себе, сяду-ка и я на кухне и стану звиздеть. Но мне не понравилось. Тем более, что все хотели знать мое Мнение о происходящих в мире событиях. Что я мог о них сказать, если по телевизору у меня дома только мультипликационный канал для сына, а интернет на такое дерьмо тратить не хотелось, успеть бы только парочку порнофильмов скачать. Так что я делал умный вид и звиздел, что все в мире непросто, ох, как непросто, и меня слушали.

Были, конечно, еще и другие. Точно такие же артисты, журналисты, политологи, анархисты, бывшие министерские сотрудники, выгнанные за пьянство и коррупцию нынешними пьяницами и коррупционерами, как и те, что слушали меня, раскрыв рот. Только эти — не стану повторять этот изрядно подзадолбавший меня список, ограничусь словом «мудаки» — относились ко мне куда хуже, потому что слегка ревновали. Им самим хотелось сидеть на кухнях и звиздеть о том, какая нынче в Молдавии говенная власть. Они и сидели и звиздели. Но была проблема, маленькая загвоздка. Им хотелось звиздеть, обладая каким-никаким статусом. Всем им хотелось быть писателями, они ими не были, и они меня ненавидели. Им казалось, что, обладай они этим гордым званием — писатель, к их звиздежу прислушается хоть кто-то. Писать книг им не хотелось, потому что это работа, а в Молдавии работают я да София Ротару. А так как София Ротару живет вовсе не в Молдавии, вам все должно быть понятным. Оставалось меня ненавидеть. Такие не слушали меня, а если слушали, то кривили скептически рот да пописывали в мой адрес анонимные записочки в интернете.

— Господи, — сказала как-то моя жена, — если хотя бы половина из этого дерьма про тебя была правдой, я бы подала на развод.
— Да там все правда, — сказал я.
— Не дождешься, — сказала она.

И ушла в гостиную, обсуждать с хозяйкой вечеринки цвет занавесок и гардинии, или что там у них растет на подоконниках. А я отправился на кухню, пить пиво и звиздеть.

Начинался 2008 год, и ситуация была напряженной. Была Молдавия, была ее подзадолбавшая всех власть, еще более подзадолбавшая всех оппозиция, был падающий индекс биржи или от чего там зависели жирные задницы этих уродов, был падающий лей, рост цен, срань, бардак и грязь, в общем, стандартный набор любой азиатской демократии. Самое забавное, что им — ну, тем кто жил в этой срани — это нравилось. «Им нравится жить в говне», — говорили мне знающие люди, самым умным из которых был мой брат, но я — с детства самый большой романтик семьи — недоверчиво покачивал головой и шел пить пиво на кухню. Пить пиво и звиздеть. Я опух от жидкости и слов. Тем более, что люди, они-то говорили совсем другое. Они ведь Тоже сидели на кухнях и звиздели. Что их все не устраивает. Ну, или ничегошеньки не устраивает. То не так, это не так. Президент говно, премьер-министр того хуже, а про спикера мы вообще молчим. Партия власти говноеды, оппозиция говно говном заедает. Все, блядь, прогнило. Нужны только люди, которые наберутся смелости сказать все, как оно есть, — и уж за ними-то мы все пойдем! Вот что звиздели на кухнях в Кишиневе в 2008 году.

Ну, я и повелся.

ххх

Само собой, когда появилась возможность это реально сделать — ну, начать звиздеть хотя бы не на кухнях, а на всяких там телевизионных передачах, в газетах и на пресс-конференциях, — я слегка сдрейфил. Но на попятную идти было вроде как неприлично. Тогда-то я и еще несколько парней начали развлекаться, как умели. Назвали это Новой Молдавией. Проводили пресс-конференции всякие и говорили публично то, о чем вся Молдавия говорит на кухнях. Это даже затягивало! Настолько, что я как-то попробовал провернуть этот же номер на кухне у себя, когда там никого, кроме нас с женой, не было. Она глянула на меня с сомнением, и я заткнулся. Приберег порох для публичных выступлений.

Конечно, на нас вылили немножко говна. Отдаю должное, совсем чуть-чуть. Пара-тройка публикаций в правительственной газете, шквал говна в интернете — но это не в счет, интернет и те, кто им пользуются, сам по себе шквал говна, — несколько сюжетов на местных телеканалах, а еще меня не пустили в прямой эфир одного телеканала. Все было в пределах разумного, так что я не нервничал. Огорчало только, что мы играли в спартанцев. Типа — дерешься, дерешься, а обещанной подмоги все нет и нет.

А вот как раз те, кто звиздели «Ну, сделайте хоть что-то, и мы включимся», они-то пошли на попятную. Тогда-то я и вспомнил увещевания брата. Но было поздно. Всем этим ребятам, которые так хотели позвиздеть на кухнях, и вправду Нравилось все, что происходило у них в стране. В противном случае, они бы хоть что-то сделали, не так ли? Господи, даже говенные американские интеллигенты свои сраки от диванов и травки на митинги против войны во Вьетнаме отрывали.

Но в Молдавии все оказалось совсем по-другому. Проституткам нравилось платить по 4 тысячи евро за то, чтобы их в мешках картошки вывозили в Албанию ебаться. Их детям нравилось расти дома под неочевидным присмотром бабушек, ничего не делая и проигрывая мамины деньжата в электронные казино. Чиновникам нравилось обирать детей проституток. Интеллигенции — вернее, пародии на нее, это все-таки не страна, это Молдавия, — нравилось звиздеть об этом и о том, как это ужасно. Но никто из них и пальцем не шевельнул для того, чтобы хоть что-то изменить. Даже когда появились парни, которых они так выкликали в своих сраных рассуждениях о том, что Должны Появиться Те Кто Скажет Обо всем Вслух Наконец.

Ну, вот я и сказал. А толку-то?

Тем не менее, я остался. Не скажу, чтобы было очень уютно, но и страшного ничего, как я уже сказал, не произошло. Пару раз меня и еще парочку тех парней, кто тоже сдрейфил, но счел неприличным это показывать, даже показали по телевизору. По городу распространялись слухи. Говорили, что нам выделили 20 миллионов долларов на свержение режима. Ага, блядь. Дайте мне десять, и я пропаду из вашего поля зрения навсегда, мысленно обещал я, и открывал пивко на кухне. Хотя, конечно, в этом было больше позы. Конечно, ничего бы я не взял и никуда бы не пропал. Уж если изображать из себя порядочного, то до конца, не так ли?
В стране холодало, наступала поздняя осень.

Время шло, зоопарк то открывался, то закрывался, крыши домов в этом сраном городе протекали, вороны летели то в парк на ночевку, то обратно — объедать крыс у мусорных баков, в городе ужасно вонялом говном, потому что молдаванам не хватило ума понять, что такое очистные сооружения и как ими пользоваться, в России у меня вышла пара книжек, а на севере Молдавии умерла дальняя родственница, на похоронах которой я выпил три литра ледяного вина и поэтому сипел, как старый кислородный аппарат, по утрам на улицах от удара об асфальт взрывались ледяные капли, и снега все не было. Света не было, не было, не было. Была тьма. Близилась зима. Близились выборы. Никому на хер мы были не нужны.

Но нас, на всякий случай, не зарегистрировали.

ххх

А в феврале дома раздался звонок. Трубку успел, как всегда, снять первым Матвей.

Пока он рассказывал обо всех этих женщинах в детском саду, а я парочку видел и буквально уверен в их большом женском будущем, и о том, что Человек-паук все-таки круче Спайдермена — и не дай вам блядь Бог попытаться доказать, что это один и тот же персонаж, — я все гадал, кто же это позвонил. Одна из бабушек? Приятель из Киева? Электрораспределительная компания? Телефонная служба? Комитет Нобелевской премии? Поклонница, которая давно хотела со мной повидаться? Что же, в таком случае это был не самый удачный ход с ее стороны. Наконец, сын отдал мне трубку и я услышал:

— Алло, Лоринков, это Воронин, ну, президент. Что, удивлен, небось?
— Ага, блядь, сейчас только договорю с Путиным по второй линии, — сказал я.
— Путин третий день в Давосе, дико занят, — сказал он. — Как ты можешь с ним разговаривать?
— А откуда тебе знать, что он в Давосе? — спросил я.
— Так я же президент, — явно теряя терпение, сказал он.
— А я Папа Римский, — сказал я и повесил трубку.

Второй звонок раздался через минуту. Я мстительно позволил Матвею взять трубку, и он повторил курс лекций про Человека-паука.

— Ну, бля? — сказал я, когда пацан выговорился и дал мне завладеть аппаратом.
— Блядь, говорю же тебе, это я, президент, — сказал он.
— Ну да, бля, — сказал я, — а я Па…
— Хочешь, докажу? — крикнул он, явно опасаясь третьего раза.
— Валяй, — сказал я.
— Ты сейчас стоишь в бирюзовой майке и синих джинсах возле окна, в руке держишь книгу, «Голливуд» Буковски, блестящая такая обложка, рядом твой сынишка, прелестный пацан, только не давай ему трубку больше, ха-ха, и в руке у него маска Человека-блядь-паука, а перед вами табуретка, а на ней тарелка с кашей, и ты морщишься, потому что сосед снизу, пьянь сраная, снова орет на балконе песни…
— Ну и что, — сказал я, — может, ты псих с биноклем, может, ты…
— Близко, — говорит голос в трубке, но я все больше понимаю, что это и правда он, — не бинокль, а оптика. И гляжу не я, а снайперы.
— Снайперы? — говорю я. — На хера?
После чего я все понимаю и падаю на сына на пол. А в трубке что-то хихикает, после чего раздаются два хлопка, и пьяная песня соседа прерывается. Телефон пиликает снова. Я приподнимаю голову и беру трубку. Жму кнопку «принять».

— Глянь теперь с балкона, — говорит он.
— Глянул, — говорю я, глядя на продырявленное тело соседа, валяющееся внизу.
— Это ему, суке, за то, чтоб не шумел под твоими окнами, — говорит президент, — ты ведь писатель у нас, да? Все-таки покой нашего великого земляка надо беречь, так ведь?
— Так ведь, — говорю я.
— Так что, встретимся? — говорит он. — Ну, хотя бы за то, что я подарил тебе вечер тишины.
— Ладно, — говорю я.

Сдаю сына вернувшейся из магазина жене и еду в президентский дворец. На всякий случай отправляю парням из нашей не зарегистрированной партии сообщение. «Позвал на беседу Воронин, не шучу, если не позвоню после 20:00, звоните в посольства, ООН и похоронную службу». Ответ со всех телефонов приходит быстро. Одинаковый. «Блядь, да не сцы ты. Папа просто поговорить желает. Майор госбезопасности Вылку».

v-zopu-2

ххх

У дворца меня уже ждали — была расстелена потертая ковровая дорожка. По бокам ее даже выставили пару-тройку плюгавых — как все в Молдавии, как САМА Молдавия — карабинеров. А президент выглядел точно таким, как его описывает — и показывает — оппозиционная пресса. Одутловатым алкашом, с искривленным, будто от запора, лицом. Небритым, да еще и щетина седая. Я даже потрогал свою аккуратную черную бородку. И Ирину мысленно поблагодарил, потому что она умудряется следить за тем, чтоб я не слишком много пил, закусывал и не был толстым. Блядь. Иногда мы просто-таки играем в Чарлза и его подружку, как они играли в Скотта и Зельду. Ну, пока я из-за этого не толстею, можно и поиграть. В углу сидел один из советников. Как там его фамилия? Ткач… Ткачик? Ну, что-то в этом роде. Советник явно злился.

— Ревнует, — сказал мне Воронин и шутливо чмокнул воздух.
— Вы хотите сказать, что все вы здесь пидоры? — решил сразу атаковать я. — А то, блядь, это новость! Ребя…
— Да хорош митинговать, блядь, — поморщился, что его явно не украсило, президент. — Хорош, блядь, читать нотации, лекции, обращения. Я все, что вы понаписали, читал. Трибуны, блядь.
— И, — говорю я. — Ударение на «и». ТрИбуны. Трибуна — это такая хрень из дерева, с которой вы чушь несете.
— А ты, блядь, на моем месте нес бы что-то поумнее? — спросил он и начал наливать.

Я вспомнил пару своих выступлений на публике. Блядь.

Он был прав.

ххх

После второй — я говорю о бутылке, конечно, — все было значительно проще. Я следил за тем, как он разливает, знаем мы эти фокусы, но, вроде, пили они то же, что и я, так что, если умрем, так вместе. Но Президент не собирался умирать. Он ораторствовал.

— Думаешь, мне, блядь, приятно? — говорил он. — Думаешь, я не понимаю, что выгляжу, как мудак, говорю, как мудак, думаю, как мудак, и что поэтому я мудак и есть? Конечно, блядь, понимаю.
— Конечно, мы понимаем, — поддакнул советник.
— Молчи, мудак! — рявнул Воронин.
— Точно, блядь, — злорадно сказал я, — пусть молчит, мудак!

Советник вроде как и обиделся, но президент потрепал его по щеке и сказал, что завтра можно будет отыграться и рассказать в интервью, что он, советник, никому — даже президенту! — не позволяет с собой панибратствовать.

— А сейчас сиди и не пизди, мудак! — сказал он, после чего обратился ко мне. — Так о чем мы?
— Вы мудак, — повторил я, — и сами это прекрасно понимаете.
— Ага! — воскликнул он. — Ну и ты же понимаешь, что у меня нет выбора. Взгляни на них. На эту, блядь, Молдавию, эту, блядь, республику, эту, блядь, так называемую страну, на этот, блядь, так называемый народ. Посади на мое место завтра колхозника какого-нибудь. Или вот любого моего советника. Думаешь, он меньше спиздит?
— Еще больше, — сказал уже оправившийся от обиды советник, и я вспомнил его фамилию, Ткачук.
— Кстати, моя фамилия ТкачукЪ — через твердый знак, — сказал он и протянул мне визитку.
— Блядь, — сказал я. — А зачем с твердым знаком?
— Жидовские фокусы, — сказал Воронин, и мы заржали.
— Вы, молдаване, — с обидой обратился ТкачукЪ к Воронину, а после ко мне, — и вы, русские…
— Да я такой же молдаванин, как он русский, — сказал Воронин и снова налил, — один среди нас чистокровный…
— … да и тот жид, — закончил он.

Мы снова поржали, а советник расплакался. Принесли пятую бутылку. Было весело. Я подумал, что мне нравится в президентском дворце. Да, определенно.

— Вы антисемит? — спросил, смеясь, я.
— Такой же, как и ты — политик, — сказал он.
— Ясно, — сказал я, — значит, просто придуриваетесь.

ххх

То, что забухали мы крепко, я понял ближе к вечеру, когда не смог встать.

— Я все-все понимаю, — говорил Воронин, — но что делать? Любой, блядь, селянин на моем месте спиздит в десять раз больше.
— Нет, не пойдет, — сказал я, — мы блядь, новая мол…
— Глупости, блядь, какие, — Воронин разлил уже на двоих, потому что ТкачукЪа мучительно рвало из окна прямо на карабинеров в карауле, — ну что здесь менять? Зачем, блядь?
— Да все! — заупрямился я.

В мои планы входило спорить с дедушкой, пока не кончится коньяк.

— Надо Дело делать, — сказал Воронин, и мы снова выпили. — А ты, блядь, мечтатель. Романтик блядь. С чем ты борешься?
— Ну, национализм этот ваш, бляд… — начал было перечислять я.
— Так ведь они, эти, блядь, жители этой страны На самом деле националисты, — просветил меня президент, открыв холодильничек в углу кабинета, оттуда поблескивали пивные бутылки, я вздохнул с облегчением, значит, будет чем отлакировать, — они на самом деле коррупционеры, на самом деле хотят отпялить приднестровцев этих, а не жить с ними мирно, ты подумай, какое счастье для них будет, они сейчас в говне, и их все пинают, а завтра будет тот, кого можно пинать им…
— Кто, блядь, срет у вас в подъездах, кто ворует в школах, кто взятки вымогает в больницах, кто не платит зарплаты нормальные, и налоги, блядь, я, что ли? Да нет, это все НАРОД.
— Вы, блядь, с вашей Молдавией сраной, то есть, пардон, новой, пиздите так, как будто этих всех недостатков они, жители, лишены, а проблема в нас, управленцах. Да хрен там!
— Если уж вы, блядь, смельчаки такие, так скажите им Всем, что они, блядь, говно. А не только те из них, кто наверху, — сказал он.
— Во-во, — промычал Ткачукъ и снова стравил.

Мне снова нечем было крыть. Он говорил правду. Я потянулся к седьмой бутылке, и тут-то все и случилось.

— Так что, я прав? — спросил Воронин.
— Вы правы, блядь, — сказал я. — Весь этот народ… Они стоят вас, а вы их.
— Значит, — сказал он, — ты с нами?

Я замер. Мир замер. Ткачукъ, перевесившийся из окна наполовину, замер. Он даже блевать перестал. Я даже не думал. Все было понятно и так. Он говорил правду. Я это признавал. Значит, я был с ними. Но что-то меня останавливало. Что? Мое обычное ослиное упрямство. Других причин я не вижу.

— Нет, блядь, — сказал я, и мир пришел в движение, Ткачукъ продолжил блевать, а Воронин выпил, — нет…
— Знаешь, сынок, — сказал президент, — будешь бухать так, как мы, станешь, как Буковски. У тебя и сейчас лицо, как у Буковски, только тот еще умел слова складывать.
— Во-во, — пробубнил из-за окна советник.
— Поразительно, — сказал я и даже слегка протрезвел, — стоит мне, блядь, не дать кому-то в Молдавии залезть к себе в карман, как я сразу же слышу, что я плохой писатель. Я же сказал — нет.
— В таком случае мы тебя расст… — начал президент, вставая.
— Идите вы все в жопу! — сказал я.

И отвернувшись, все-таки встал. Покачался на носках, повернулся… В кабинете было пусто.

— Что за…? — подумал я вслух.

Но в кабинете было пусто. До двери было метров пятьдесят, это, блядь, не кабинет был, а просто зал гимнастический. Секунду назад они были тут. Их нет. Ткачукъ мог выпасть, ок. Я подошел к окну. Нет, тела не было. Стояли обблеванные карабинеры. Я оглянулся. Пусто. Видимо, прикол такой. Ох. С этими политиками всегда так. Идешь на встречу, надеясь на что-то удивительное, а оборачивается все дерьмом сущим. Я вышел из кабинета и прикрыл дверь.

ххх

— Эй, мужик! — крикнули мне вслед.
— Где, чтоб тебя, президент?! — заорал мужик в форме и потянулся за пистолетом.
— А я знаю?! — огрызнулся я. — Ищите вашего старого бухарика за занавеской, где он, блядь, прячется, фокусник сраный…
— Да я тебя сейчас замочу! — заорал мужик.

Ситуация становилась напряженной. Я стоял на ковре у лифта. Ко мне сбегалось человек пятьдесят с автоматами и пистолетами, явно расстроенные пропажей объекта номер 1. Они уже поднимали оружие. Что мне оставалось делать?..

— Да идите вы в жопу! — гордо сказал я напоследок и зажмурился.

Странно, но меня не убили. Минуты две были тихо. Я осторожно разжмурился. Никаких пистолетов в меня никто не тыкал. В коридоре было пусто. Я начитанный парень и быстро соображаю. Пошел в кабинет Воронина, взял оставшиеся две бутылки, вернулся к двери. Передумал, снова пошел в кабинет, открыл холодильник и набрал полный рюкзак пива. Сказал:

— Иди в жопу!

Холодильник гудел. Странно.

— Иди в жопу, холодильник! — уточнил я.

Холодильника как не бывало. Я понял, что исчезают сначала люди, а потом уже предметы, и предметы желательно указывать. Это было сродни волшебству. В жопу пошли шторки — в кабинет хлынул солнечный свет — и бедные обблеванные карабинеры. В жопу пошел весь персонал президентского дворца. В буфете у кассы стояла симпатичная блондинка. Она мне улыбнулась. Я улыбнулся ей. Потом вспомнил, что не взял денег. Потом вспомнил про Иру. Пришлось послать в жопу и блондинку.

Зато я поел даром.

ххх

Весь Кишинев пошел в жопу.

Да-да. К одиннадцати часам вечера я упился по самые глаза и послал в жопу весь город. Не уверен насчет Чекан, но Центр и Ботаника, через которые я шел домой пешком, отхлебывая прямо из бутылок, были зачищены мной основательно. В жопу пошли патрули полиции, стремившиеся прекратить безобразие с распитием спиртного на улицах, лицеисты, торговцы, парламент, правительство и просто незнакомые мне люди. О знакомых я уж не говорю. В жопу пошли несколько новых коммерческих центров, заслонивших мне чудесный вид на старинные здания, от которых еще Пушкина тошнило. Кстати, о Пушкине.

— Угораздило же, блядь, меня родиться в Молдавии да еще и с талантом, — сказал я с горечью и выпил еще.

После чего в жопу пошел памятник Пушкину. С его исчезновением город обезлюдел. Но дышать стало легче. Все-таки два гения на один провинциальный городок — пусть один из генив и в виде памятника — это чересчур. Пора была разрядить атмосферу, и я это сделал. Потом из города исчезла мэрия. Я был слегка шокирован открывшимися мне новыми возможностями, но не могу сказать, чтобы мне все это было неприятно.

Дома я отдал Матвею набор из трех суперменов, Человека-паука, Супермена, Бетмена, — дорогой, так что пришлось послать продавца в жопу, — притянул жену и поцеловал в макушку. Это код. Макушка значит высшую степень опьянения. Пошел в ванную.

— Ты есть будешь? — спросила она.
— Угу, — сказал я.
— Есть сырный крем-суп, отбивные с грибами и японский салат, — перечислила она.
— Угу, — сказал я.
— Что? — спросила она.
— Все, — сказал я.
— Все тянет на полторы тысячи калорий, — сказала она. — А ты свою тысячу выпил. Получишь крем-суп.
— Угу, — сказал я.

Зашел в ванну. Разделся и лег. Она зашла и села на табуретку у стиральной машинки. Я заметил, что она накрасилась и принарядилась. На краю лежала книжка Барнса. Жена принесла. Она молодец. Все как надо при высшей степени опьянения.

— Знаешь, кажется, у нас получилось, — сказала она.
— Угу, — сказал я.
— Значит, рожать где-то в июне, — сказала она.
— Ага, — сказал я.
— Ты не заметил ничего странного? — спросила она.
— А что? — спросил я.
— Ты не заметил, в городе как-то пустынно? — сказала она.
— Ага, — сказал я.
— Сотрудник «Молдовы-газ» опять приходил счетчик газовый проверять, — пожаловалась жена. — Все ходят и ходят… И зачем только ходят, я только Матвея уложила и сама поспать легла… — сказала она. — А тут звонок этот долбанный.
— Чувак из «Молдова-газ»? — спросил я.
— Ага, — сказала она.
— Да пошел он в жопу, — сказал я. — Пошел в жопу и он и вся его «Молдова-газ».
— Думаешь, чтобы больше он не приходил, этого будет достаточно? — улыбнулась она.
— Ага, — сказал я.
— Ты какой-то молчаливый, — сказала она.
— Ага, — сказал я.
— Если ты быстро, — сказала она, — я пойду сервировать стол.
— Я быстро, — сказал я, — и, кстати, выпить есть?
— Получишь, так и быть, вина, — сказала она.
— Ага, — сказал я.

Включил, наконец, воду, и начал читать.


читать на эту же тему