Владимир Лорченков. Отрывок из романа «Царь горы»

work

(ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ)

Два года назад Владимир Лорченков эмигрировал из Молдовы в Канаду. Ему пришлось поработать и грузчиком, и строителем, и черт знает кем. Свой опыт он постоянно записывает — и на бумаге, и в письмах — и может бесконечно рассказывать историю за историей… Владимир много экспериментирует с прозой. Пытается перенести свой жизненный опыт в роман без задержек во времени, без передышки. Работает и живет на износ. За последние несколько лет у него выходили книги в Норвегии, Финляндии, Франции, где он особенно популярен, Испании; Владимир много ездил, бывал на литературных фестивалях, а в России его совсем перестали печатать. Основные вдохновители: Генри Миллер, Луи-Фердинанд Селин, Норман Мейлер, Джон Стейнбек, Бернард Маламуд и др.

От автора: «Роман «Царь горы» про Монреаль, иммиграцию и вообще потоки людей… Я его придумал еще в Молдавии, около года назад записки стал делать (сначала на бумаге), а потом с августа по ноябрь по восемь часов в день набирал в компьютер. Главного героя романа — русского писателя в эмиграции — сторонники независимости Квебека принимают за специалиста по сепаратизму и профессионального террориста. Он подыгрывает им, и постепенно события, как пишут в аннотациях, «выходят из-под контроля». Все это происходит в фантасмагорических обстоятельствах, потому что день выступления сепаратистов выпадает на конец света, предтечей которого стал другой герой романа — малыш с синдромом Дауна».


[…] В Канаде так. Что ни иммигрант, то знаток международного положения. Не страна, а международная панорама. Помню, клиент-иранец позвал как-то в подвал, и, озираясь, показывал нам книгу, в которой написано, как евреи и Джордж-Буш младший захватили мир. Ну ладно, евреи. У тех хотя бы репутация. А Буш-то младший при чем? Кретин задницы от головы отличить не может! Нет, нет, шептал иранец… Он просто-таки уверен, все дело и в Буше-младшем. Прочитайте его фамилию наоборот, получится — сын тьмы! Мы переглядывались, задыхались в сыром от свежей штукатурки подвале. Взгляды все были направлены на меня. Я единственный из нашей троицы — я, бывший лесоруб Алексей и пожиратель солнца Виталик — говорил по-английски. Чего уж там. Я был единственный грузчик Монреаля, владеющий разговорным английским. Пришлось переводить. Но сначала — Буш. Как, как? Сын тьмы! Сатанаил. Вот евреи и выбрали его во главе своего черного воинства, призванного подточить устои мира… Но помилуйте, все пытался сообразить я. Ну, chub (Buch наоборот), ну, проблемы у парня (на ЛГБТ-жаргоне chub (англ.) — пухлый парнишка), но причем тут Сатана… Иранец махал на меня руками, как истеричка-именинница, засидевшаяся в девках, на вспыхнувший на торте коньяк. Пылающая цифра 50… Иранец качал головой. Как я не понимаю? Буш-младший — сын тьмы, если прочитать его имя наоборот на фарси. На иранском! А-а-а-а… Пришлось, конечно, согласиться. С клиентами всегда соглашаются. Иранец пришел по нашу душу с полным справочником политиков мира. Путин? Хорошо, очень хорошо. Не позволяет американцам садиться на шею. Мы обожаем Путина! Фидель? Отлично, только много курит! Буш-младший? Ну мы уже в курсе. Харпер? Младший брат Буша младшего! Ангела Меркель? Не знает такую. Франсуа Олланд? В школе по французскому ему всегда «двойку» ставили. Иранец наш жил в Монреале вот уже тридцать лет, а было ему тридцать один. Несостоявшийся аятолла грустно чмокал губами в конце заказа, разлепляя их неохотно, как деньги из выуженной из кармана пачки. Мы знали, что чаевых не дождемся, или они будут маленькими. Все уроженцы Ближнего Востока предпочитают расплачиваться с русскими не деньгами, а разговорами о том, как они любят Путина… А еще куклы эти смешные рисованные… а, матрешки!.. точно, матрешки… балалайки, разумеется…. тренькают так жалобно, тонко… треньк… Ну и вот вам по три доллара на каждого, парни. Не обессудьте, что так мало. Все деньги… весь капитал… — все в руках мирового еврейства! Кто бы спорил. Только вот и мировое еврейство не очень охотно дает на чай в Монреале. Никто не дает на чай в Монреале. Монреаль предпочитает кофе! Покупаю себе большой, без сахара, в «Tim Hortons» (сеть недорогих закусочных в Канаде — прим. автора). На стоянку, попердывая, подъезжает грузовик. Как всегда, с опозданием. Из кабины мне подает дикие знаки Дима-культурист. Он в отчаянии. Слезы на глазах, сам бледный. Явно не выспался. Так и есть! Всю ночь укачивал гаденыша этого… Дауненка, которого мы спасли. За чем же дело стало, спрашиваю. Сам ведь вчера спасал этого щенка. Мы из-за него жизнью рисковали! Вывезли, как принцессу какую, в ворохе дорогих платьев. То есть, одеял, но принцип-то один и тот же. Все верно, соглашается Дима печально. Но за ночь он многое осознал. Пережил! Ему уже пятьдесят пять лет. У него двенадцать детей, сорок шесть внуков… Что поделать, дети в него, в Диму. Любят трахаться. Наверное, и правнуки уже где-то бегают. Сто процентов, кто-то из внуков уже присунул в детском саду подружке, и та залетела. Это у них сем… Семейное, перебиваю. Дальше. А что дальше? Дима понял, раскачиваясь вместе с орущим мальцом, что сам ребенка не выкормит, не поднимет… Стало быть, нужно избавиться. И что же он сделал? Побрел ночью на улицу, хотел подбросить мальца в мусорный бак. А те уже все полные! Тут-то Дима и вспомнил, что служба по вывозу мусора Монреаля объявила забастовку из солидарности с бастующими студентами университета UQAM, объявившими всеобщую забастовку в знак поддержки всеобщего права граждан Квебека на забастовки. Все мусорные баки заняты… Забиты! В парочке он даже детей находил грудных. И что же? Дима смотрел, есть ли место, убеждался, что нет, захлопывал крышку бака, шел дальше… Так прошел весь проспект Шербрук. Ничего не обнаружил, вернулся обратно. Младенец из-за ритма шагов уснул. Дома Дима покормил его смесью из бутылочки — тот сосал, не проснувшись, — и положил в угол, на корзину кошки. Та сдохла еще месяц назад, Дима ее закопал в парке «Бобровое озеро», чтобы не платить за место на кладбище животных. Здесь все за деньги. Так что и о детском доме думать нечего. Отнесешь гаденыша, оформят документы, возьмут номер социального страхования, и будешь всю жизнь на игле сидеть, по половине зарплаты отстегивать… Так, понимаю, куда клонит Дима. К чему же ты пришел? Ну… смущается напарник… он решил убить мальца. Говорят, если прибить приплод до того, как тот попробует молока матери, это не грех. А что даун маленький ел? Исключительно молочную смесь «Джонсонс Бэби»! Кстати, откуда она у Димы? Как откуда? Он же ходит в зал, поддерживает форму. А молочная смесь в сухом виде идеально походит для питания таким крутым, упитанным парням, как он. Скептически смотрю на Диму и все его пятьдесят килограммов. Тот спешит продолжить. Проливать кровь, видите ли, не по нему. Так что… В общем, он попытался дауненка утопить, но не набрался смелости. Ванную набрал, а вот в воду бросить — нет. Малец пищал, показывал ручки. Тут Дима снова начинает шмыгать носом. Но речь о том, чтобы ребенка оставить, не идет. При  мысли о половине зарплаты Дима шмыгает носом еще сильнее… Что же делать? Вот он у меня и хочет спросить, что же ему делать?! Ведь я, будь я неладен, помог Диме спасти щенка… на его, Димину, голову! Ну и ну. Каков оборот. Но я уже постепенно привыкаю.

 

Иммиграция — это большой концентрационный лагерь.

 

Каждый иммигрант во всех своих бедах винит других, каждый — чувствительный, слезливый. Как доходяга в ГУЛАГе! Иммиграция — это большой концентрационный лагерь.  И мы с Димой — двое заключенных — пытаемся понять, что нам делать с живым свертком на куче одеял в грузовике. Этот идиот не нашел ничего лучше, чем притащить ребенка на заказ. Мы переезжаем из Сен-Жюстин в Сент-Брюно. Над полями, машущими листьями кукурузы, — корявые… растопыренные зеленые руки… наверное, кукуруза тоже уродилась с физическими недостатками — крякают утки. Чертят треугольники Пифагора. Внизу чернеют столбиками суслики и индейцы. Суслики просто посвистывают. Индейцы бросают вверх палки. У них в школах занятия отменяют во время миграции уток: все племя выбирается бить птицу. Иногда достается и чайкам. Уток едят, чаек пьют. Бросают в пресную воду и выставляют на солнце. Жидкость киснет, тушку выкидывают, остальное пьют. От трупного яда наступают галлюцинации. Песнь о Гайавате, например. На французском языке с английскими субтитрами. Проезжаем резервацию. Проезжаем Сен-Жан, Сент-Катрин. Сент-Матье, Сент-Арнольд, Сент-Изабель, Сент-Анри, Сент-Патрик, Сент-Ги, Сент-Николя, Сент… Все святые  мира перебрались с небес в Квебек. Основали здесь по городу. Провинция  небесная, Иерусалим. Он здесь, здесь. Мчимся по нему, словно по Земле обетованной, два волхва. Третий не вышел на работу, у третьего диарея. Конечно, Виталик! И в люльке за нашей кабиной трясется маленький дар, младенец. Его мы преподнесем… кому? Меня осеняет. Библейские ассоциации, реки, моря. Тут и Диму прорывает. Признается мне, что пытался продать ночью мальчишку на органы. Позвонил по объявлению, найденному в интернете. Оказалось, китайцы. Те все возьмут! Вроде бы поладили. И цена устроила: сто за печенку, триста — сердце, сорок пять — глазки… Дима, конечно, не сказал, что продает на органы дауна. Зачем им знать? Еще цену снизят. Все было хорошо, пока китайцы не пояснили, что берут запчасти в уже готовом виде. То есть? Я что, тупой! Это он, Дима, должен был расчленить мальца! Разделать, как тушу! Он, в принципе, согласился… Нашел дома стамеску, ножовку. Всякого инструмента Дима наворовал за десять лет работы грузчиком в Монреале. Подошел к люльке, поднял стамеску… Малец возьми, да и открой глаза и посмотри прямо в Димины. Тут у папаши рука и дрогнула, и вместо пилы он пошел на кухню мешать первый в жизни грудничка ужин. Смесь из сухого молока с сахаром и теплой кипяченой водой… Сосал, дрожал, смешной, похожий на лягушонка… Лягушки, жабы, тощие коровы, скот… Фараоны в клоунских штанах… Бинго!

 

В эти рукава он и стряхнет косточки нашего дауна, чтобы тот возродился жар-птицей, Василисой Прекрасной.

 

Прошу остановить Диму у канала, объясняю. Открываем грузовик, выносим на свет белый мальца. Тот морщится, чихает. Кормим хорошенько, чтобы снова уснул. Отходим от грузовика с включенными аварийными огнями, спускаемся к каналу. Раздвигая камыши, ступаем по склизкому илу. Бревнами качаются в воде сомы. Их тут никто не ест, вот они и вымахивают. А что, если мальчишку они и… Так разве не для того мы пускаем корзину по водам? Оставляем люльку в воде, толкаем… Сначала та как будто стоит, но становится все меньше и меньше. Двигается, значит. Исчезает за полем, наконец. Впереди — рукава Сент-Лоран. Это весьма внушительный господин, глубиной до 50 метров и шириной до нескольких километров. В эти рукава он и стряхнет косточки нашего дауна, чтобы тот возродился жар-птицей, Василисой Прекрасной. Но уже в следующей жизни, в следующей… Дима облегченно вздыхает, утирает пот. Благодарит меня. Вскакиваем в грузовик, мчимся в Сент-Брюно. Впереди частный дом и, значит, спортивные тренажеры в подвале. От таких развязываются пупки, вылезают через уши грыжи. Паркуем грузовик во дворе дома задом, сносим кипарис. Навстречу бежит хозяин. Знаем ли мы, сколько стоит это дерево?! Натягиваю на руки перчатки, от которых мебель с руки не соскальзывает, и вижу, что кожа в крови. Но это Солнце. Оно красное. Завтра, значит, похолодание.

 

klop

Много уток, самая старая среди них когда-то работала главной героиней романа Андерсена и крякала с типично датским акцентом.

<…> Но малышу Дауну повезло. Он плыл в люльке-гнезде, и его прибило к берегу. К камышам, в которых гнездились дикие утки. Много уток, самая старая среди них когда-то работала главной героиней романа Андерсена и крякала с типично датским акцентом. Само собой, не обошлось без сексуальных девиаций. У бывшей Серой Уточки было шесть любовников и три мужа. Все они прекрасно уживались в одной стае, так что к появлению еще одного детеныша, пусть тот и голый, и без клюва, и без перьев, отнеслись спокойно. С кем не бывает! Как говорит моя жена: чьи бы быки не скакали, телята все наши. Му-у-у. Стая уток подобрала малыша Дауна и воспитывала его несколько месяцев по-утиному. Научили плавать… нырять с разбегу… даже почти взлетать! Малыш Даун потом несколько раз показывал мне, как может разбежаться по воде. Почти оторваться от нее! К сожалению, в самый критический момент, матушка-Земля все же звала его обратно, тянула за ноги в воду… Ведь Земля скрывается под водой, как шлюха под каждой приличной женщиной. Но об этом малыш Даун узнал позже, когда подрос. Пока он, меньше года, только и делал, что крякал, подгребая себе ручками в гнезде, которое использовал, как плавучую базу, да разгонялся, чтобы попробовать взлететь. И так, и этак. Утки очень переживали за него. Так что, когда им настала пора улетать на юг, а может на север, ему оставили месячный запас еды — рыбы… червячки… и шатер из камыша. На прощание Серая Уточка объяснила малышу Дауну, что люди очень глупы, разделяя мир на Юг и Север. Это все условности, прокрякала она, покрывая крылья и грудку жиром из сальных желез на заднице. Когда-то все материки были едины… Одна Гондвана! Птицы и животные… моря и реки… небо и ветер… вся Земля помнит об этом. Мы летаем не на юг и на север. Мы летим к себе домой, где бы он ни был. А где он? А везде! Весь мир — даже и Луна, и Марс, и наша Галактика, и пыль в космосе… все это одно место. И звать его дом. Так что, малыш Даун, присматривай за ним, пока мы слетаем, куда теплее. Утки оставили ключи от планеты Земля под ковриком хижины малыша Дауна и улетели, перекрякиваясь. К сожалению, в провинции Альберта они попали в засаду и все погибли. Раз в год индейцы забирают из селений своих женщин… детей… школы даже специально закрываются… и все отправляются бить перелетных уток. Малыш Даун уже знал об этом, так что не обиделся на индейцев за гибель своей первой приемной семьи. Тем более, что из нее получилось отличное жаркое! Что дальше? Дальше на берег Сен-Лорана никто не выходил целый год. Наступила зима, снежинки, кружась, таяли в реке, и та постепенно застыла… обрела форму. Люди не появлялись. Индейцы ведь все отправились охотиться на уток. А обратно их уже не пустили. Премьер-министр Канады Стивен Харпер выпустил указ, согласно которому все, кто покинул резервации ради охоты на уток, приговариваются к конфискации земель за неуважение к природе Канады. Понятное дело, землю сразу продали! Дома, виллы, новые заводы… нефть, наконец! Индейцы стали скитаться по стране… А резервация пустовала. Пару раз туда приезжал сам Стивен Харпер, осматривал угодья. Чмокал красными губами, пел гимн Канады. Читал речи для сосен в бору, репетировал появления на публике перед камышом. Малыш Даун, спрятавшись у берега реки, на все это смотрел, и никакого выражения, кроме тупого, на его лице не наблюдалось. У даунов вообще выражение лица всегда одно и то же. Малыш выжил только потому, что его подобрал Брат-Бобер. Тот занимался промышленными объектами и недвижимостью. Затапливал отдельные участки леса на Иль-де-Сёр, после чего земля приходила в негодность. Сообщники Бобра из числа итальянской строительной мафии Монреаля — тем плевать, с кем иметь дело, будь ты араб, русский или вообще бобер — покупали эту землю задешево у города. Мэр Монреаля  выступал с речью, в которой объяснял, что куда лучше сбыть кусок болотистой почвы хоть за какие-то деньги, чем вкладывать миллиарды в мелиорацию… Мэру Монреаля заносили конверт. Он сдирал с него марку и отдавал своим детям в коллекцию. Та росла, как дрожжевое тесто! После этого итальянцы звонили Братцу-Бобру, и тот строил отводной канал. Грыз осины. Валил тополя. Уничтожал дубы. Работа кипела. В кратчайшие сроки земля вновь становилась сухой. Итальянская строительная мафия продавала участок властям Монреаля за бешеные деньги. Такие бешеные, что те даже кусались и заражали бешенством почище белок, что роются в мусорных баках. Мэр Монреаля выступал с речью. Что поделать, лучше уж выкупить участок у сраных итальяшек, чем позволить им построить там казино или бордель или вообще завод по очистке говна от вредных примесей, говорил он. В обществе устраивалась дискуссия. Город покупал. Братец-Бобер получал очередной денежный транш и ложился на зиму на дно. В хатку. В ней он оборудовал два выхода. Для всех. А на самом деле — три. Один — на случай прихода друзей из итальянской мафии, другой — если придут от мэра Монреаля, а третий — на всякий случай. Для души! Зимой Брат-Бобер вспоминал о тех временах, когда Канада была свободна, как ветер, и населяли ее свободные люди, жившие, как небо, вода и трава. Никто не просыпался в пять утра, чтобы ехать на завод и сортировать овощи. Никто не стоял в очередях на пособие и на биржу труда. Не давали  кредитов на автомобили и ипотеки на жилье. Магазинов мяса и рыбы по оптовым ценам не существовало. Как и гигантских порций фаст-фуда за пять долларов. Долларов не было! Ярмарка тщеславия не открыла свои ворота. Люди сами убивали животных, которых ели, и поэтому знали цену жизни и смерти. Они ели реже и лучше. Они собирали ягоды, пили пиво, которое варили сами, и умели разговаривать с утками и бобрами. Они пели песни и разводили костры, чтобы греться, а не ради фейерверков в Фестиваль фейерверков при поддержке Совета по культуре Канады.

 

Все было как в научно-фантастическом фильме про капитана Немо, делился со мной малыш Даун, которого я приучил к чтению по методу наркодиллера.

 

Когда им было нечего делать, они ничего не делали и даже не впадали из-за этого в депрессию. А из-за депрессии не покупали винтовку и не гнали по шоссе со скоростью 120 миль в час, выпив три бутылки виски. Не было виски, не было ружей, не было ничего. Были только люди и пять стихий. И все это помнил Брат-Бобер, который, хоть он и встроился в новые капиталистические отношения современной Канады, тосковал по прошлому. Ностальгировал, словно еврей! Да он еврей и был, недаром же его звали месье Castor («бобер» по-французски)… Шуба у него  была  царская, теплая, и он сразу же отдал ее малышу Дауну, замерзавшему в плавнях Сен-Лорана, где Бобер мальчишку и нашел. Сразу оттащил к себе в хатку. Пришлось, конечно, нырнуть. Под водой нашли вход… раскрылись двери… Все было как в научно-фантастическом фильме про капитана Немо, делился со мной малыш Даун, которого я приучил к чтению по методу наркодиллера. Сначала яркие и легкие наркотики, позже — мрачные и тяжелые. Так что малыш Даун, который сейчас неделями напролет смотрит в пустоту с видом героинового торчка… после нескольких строк Монтеня… начинал с Жюля Верна, пахнущего скунсами и марихуаной. А что там Бобер? Нет, у Бобра книг нет. Только телевизор, несколько видеомагнитофонов и старенькая стереосистема, благодаря которой малыш Даун пристрастился к музыке Элвиса Пресли и, почему-то, Лаврил Авин. Бобер, стесняясь, объяснил свой выбор. Пресли потому, что это хорошо сделано. А Лаврил — из-за патриотизма. У канадца-то выбора нет. Он, если хочет показать любовь к родине, обязан выбрать местного производителя на рынке музыки. А таких всего три. Бжастин Дибер…. тут все понятно! Вечно хныкающая Делин Сион, которая затрахала всех своим мужем, который все собирается, да никак не умрет… И, наконец, Лаврил Авин. Эта хоть молодая, и ей вдуть можно! Так что у Братца-Бобра был только один вариант, и он его выбрал. Говорят, друзья из итальянской мафии строителей Монреаля ему даже билеты на концерт Лаврил подогнали… в первых рядах. Пришлось взять с собой пару девок из эскорта, выдать их за эксцентричных миллионерш, которые всюду таскают с собой живого бобра. Братцу-Бобру понравилось. Великолепно звучало  все, особенно хит «Аэроплан». Когда Лаврил проводила по струнам своей ладошкой… этак вот… словно по члену брынькала… у Бобра даже эрекция появилась! Торчал, как штык, как Эйфелева башня. Лаврил это заметила… косила своими жирно подведенными — на сцене иначе нельзя — глазами. Сводила бровки домиком. Они все это умеют! Смотришь на сучку, рассказывал Брат-Бобер малышу Дауну, задумчиво выпуская дым… сигары ему из Кубы привозили… а она этак страдальчески морщит личико, как будто еще целка, а ты ей туда палец на пол-ногтя запустил. А она сама, блядь такая, уже отметила тридцатилетие, развелась в четвертый раз и в пятнадцатый залетела. Но уж лучше так, чем в пятьдесят, и чтобы родить дау… Ой, прости, малыш, прерывал себя виновато Брат-Бобер, но малыш Даун только смеялся и качал головой. Он не обидчив и понимает, что Брат-Бобер и в самом деле ничего такого в виду не имел. Тем более, ему тоже нравилась Лаврил Авин. Позже он просил меня купить ему билеты на ее концерт. Он меня часто о чем-то просил. Я никогда не отказывал, ведь он в некотором роде был мой кредитор, а я — его должник. Я ведь пытался его убить. Так что я сделал…. купил билеты эти чертовы. Целое состояние стоили! Малыш Даун пошел туда, сел в первых рядах, с плакатиком, который мы ему нарисовали всей компанией по перевозкам: «У меня синдром Дауна, и я чувствую, что мое сексуальное «я» склонно считать себя девушкой… мои отец и мать погибли в Сирии, сражаясь в рядах королевских ВВС против исламистов…  у меня нет денег на операцию по смене пола, но я люблю тебя, Лаврил Авин. ОТСОСИ МНЕ». Бедняжка аж поперхнулась. И когда пела… и когда отсосала! Она, конечно, сразу поняла, в какую ловушку попала. Только попробуй не прояви политкорректность, не выполни просьбу парня с такой историей. Но и сосать не хотелось! Начались переговоры. Пока Лаврил пела, с ужасом косясь на малыша Дауна, — тот, ради страха пущего, даже слюну специально на подбородок пустил и все поглядывал так… со значением… — ее пресс-секретарь отзванивался в Ассоциацию по правам даунов, людей с перверсивным сексуальным «я», в общество детей, потерявших родителей-военнослужащих королевских ВВС… Связывался с прессой, телевидением… Торговался с грузчиком Димой, который пошел на концерт как пресс-атташе малыша Дауна. Дима, от имени своего подопечного, настаивал на горловом минете — в конце концов, родители парня погибли за то, чтобы канадцы и Лаврил могли петь,  что хотят, — и финальном проглоте. Только попробуйте возразить! Статью в «Journal de Montréal» хотите, что ли? «Лаврил отказывает добродушному гею-дауну в исполнении детской мечты». «»Звезда» зазналась». «А любит ли она поклонников?» Посты в твиттере… «Если ты не хочешь отсосать парню только за то, что у него синдром Дауна… может, ты слегка физическая расистка?». «Лаврил сосет только здоровым, богатым и традиционалам. Всем остальным ее диски покупать не надо». И все  в таком духе. Сторона Лаврил на говно изошла, от всех этих обвинений отбиваясь. Вдобавок Дима, который так и не выучил французский язык, все это нес на каком-то ужасном порто-франко. И попробуй посмейся! Еще один заголовок: «Они издеваются над иммигрантом в стране иммигрантов. Лаврил, все ок?». Примерно к антракту поладили. Сошлись на том, что малыш Даун будет в презервативе со вкусом клубники и лимона. Что у Авин есть право на 15-минутный перерыв после двух часов непрерывной работы, получасовой перерыв на обед в случае шести часов работы и обед на полчаса и две паузы по 15 минут, если сосать придется восемь часов. Также малышу Дауну придется платить ей десять долларов тридцать центов за час работы, причем чистыми она получит всего восемь, потому что остальное заберет себе правительство. Налоги… Что поделать! Наконец, малыш Даун и его сторона не отказывают представителям Лаврил в праве использования фотографий и видеоматериалов, сделанных во время исполнения договора, в целях рекламы Лаврил и ее музыкальной продукции. «Elle», «Canada Girl», «Radio Canada», «La presse». Снимки заранее приобрели все. «Лаврил исполняет мечту фаната-сироты с синдромом Дауна и мечтой о смене пола». К сожалению, у малыша Дауна не было ВИЧ или гепатита Б, хотя представители Лаврил об этом очень просили. От этого история бы стала еще удивительнее… интереснее… или, как они пишут в своих сраных газетах, вкуснее. Чмок, чпок. Так или иначе, а малыш Даун свое получил, хоть она и заливалась слезами, исполняя свою часть сделки. И как исполняя! Обошлись даже без пятнадцатиминутного перерыва! Ну и самое удивительное. Похоже, с тех пор они начали встречаться…

 

Бедняга Брат-Бобер даже решил, что эти мысли ему внушают через розетки в хатке спец-службы Канады…

Но об этом позже. Я опять растекся вышибленным из гангстера мозгом. Вернемся в хатку братца Бобра. Там он рассказывает малышу Дауну истории всякие, про Маниту и охоту на Брата-Медведя… войны племен и летние рыбалки… сбор урожая и танцы с буйволиными черепами… и внезапно понимает, что на глазах его, когда он все это говорит, появляются слезы. Он — такой же призрак, как и индейцы, понимает Брат-Бобер. И он — не настоящий. Он пластмассовый, как современная природа Канады. Все это никчемные декорации, потому что среди них нет Людей. Есть зомби, пережевывающие дерьмо, которое они избавляют от вредных примесей и подают в виде котлет в гамбургерах… зомби, променявшие свободу жить на свободу 3-процентного кредита на 25-летний срок… под гарантию банка, конечно! И Братец-Бобер оплакивает себя, свою жизнь и свободу… Свою Канаду! Что ему остается? Только одно! Умереть с честью. Но как это сделать? Построить гигантскую плотину у Монреаля, а после сбросить воду? Это ничего не изменит, напротив. Землю осушат, продадут втридорога… Наварятся все! Бедняга Брат-Бобер даже решил, что эти мысли ему внушают через розетки в хатке спец-службы Канады… проклятые англичашки… Тогда он погнал малыша Дауна в город за шоколадкой, позволил мальчику сладкое съесть, а сам замотал голову фольгой, чтобы предотвратить попадание в мозг лучей от специальных нейронных глушилок МИ-5 и их «шестерок» из конюшен Харпера. Начал думать. Думал, думал, ходил по хатке… Как Ленин по тюремной камере! А после его осенило! Единственный шанс вернуть эту землю, это небо, эту воду, эти леса… всю эту страну… людям, ее населявшим, — стать свободными. Как? Добиться независимости Квебека! Братец-Бобер теряет сон, аппетит. Что делать, как быть? У него куча денег, он их не тратил… Да и как? Он же бобер! Он мог бы все пожертвовать на правое дело… финансирование движения какого-нибудь, за независимость Квебека. Конечно, такое государство тоже будет говно. Но хотя бы не такое вонючее, как Канада! Нужно быть реалистами… Выбирать из двух зол меньшее… И тому подобные сентенции изрекает Братец-Бобер. В хатке уже тепло, пахнет весной, переменами. Год прошел! Малыш Даун слегка подрос, всего годик, а уже крепкий, сильный. Стоит на двух ногах, ныряет, как дельфин, ест все, что дают, отличный хук правой. Год жизни в природе идет за десять в городе. Братец-Бобер снаряжает малыша Дауна обратно, к людям, объясняет ему, что да как делать. Задача малыша — выжить. Среди людей он будет косить под дурака, а сам поможет установить индейскому подполью связи с неравнодушными людьми, желающими добиться независимости Квебека. Индейцы и Братья Животные за это предоставят финансовую помощь. При условии, конечно, что Квебек начнет жить по законам могикан и вообще в нем все будет, как до прихода белых. Если белые пожелают разделить такой образ жизни, жители резерваций ничего против не имеют. Если нет… Чемодан-вокзал-Европа. Ну или Африка. Или Китай. Короче, откуда они там приехали. Само собой, Братец-Бобер не дает с собой деньги малышу Дауну. Это слишком рискованно. Речь, конечно, не о доверии к малышу. Ему Брат-Бобер хоть жену свою в постель положит на хранение — благо, у него нет жены, а если бы и была, все равно ее не трахнешь, это же самка бобра… ой, что-то он запутался… но мы понимаем, что он хочет сказать, — но вот остальные люди… Поступим так. Малыш Даун станет кем-то вроде внедренного агента долгого действия. Это когда ты вживляешь инородное тело в организм, и то за многие годы принимает чужака. Как шрапнель, вросшая в хрящ, восклицает Бобер, чьи братья погибли на Первой мировой в далекой Европе за интересы чуждой Квебеку британской короны. После периода инкубации чужеродный организм начинает действовать… Малыш Даун вернется к людям… Будет расти, обычный совершенно ребенок с синдромом Дауна… А сам станет приглядываться! Как только увидит настоящих заговорщиков, подлинных индепандистов, сразу свяжет их с Братом-Бобром, индейцами Канады и вообще Братцами и Сестрицами Животными. Передаст деньги. Братец-Бобер сообщит, где спрятан чемодан с пачками долларов, слитками серебра и золотыми самородками. В день «икс», когда Движение за независимость Квебека выведет на улицы своих вооруженных сторонников — все это на деньги Братца-Бобра и его единомышленников, — малыш Даун отправит в леса Канады депешу. Ее доставит Сестра-Голубка. И по сигналу все животные и птицы, рыбы и гады, насекомые и твари Канады поползут на улицы Монреаля и Квебека, Оттавы и Торонто, бороться за независимость синего флага с белыми лилиями. Апокалипсис для сраных англичашек! Французов, так и быть, потерпим… При условии, что они примут наши условия! По рукам? Малыш Даун согласился. Позже, когда он чуть подрос и рассказал мне обо всем этом, я поверил сразу. Единственный. Все остальные предполагали, что у мальчишки мозги закипели. Во-первых, он даун, и поэтому что с него взять. Идиот. Во-вторых, мальчишку в первые же дни жизни выбросили чуть ли не на мусорку…. в канал вонючий бросили. Сойдешь тут с ума! Так что к рассказам малыша Дауна все отнеслись так, как оно того и стоило: как к бредовым фантазиям несчастного кретина… умственно неполноценного сироты… застрявшего в развитии как из-за болезни, так и из-за нехватки внимания. А вот я поверил! Наверное, это все потому, что у нас с малышом Дауном много общего. Я, как и он, несчастный идиот, вся жизнь которого протекает в русле реки, — только это не Сен-Лоран, а нечто большее… река жизни… по которой несет корзину, в которой мы лежим. Только моя корзина побольше. Это погребальная ладья! Я мертвец. Только, в отличие от Джонни Деппа, меня не подстрелили. Я начал умирать, появившись на свет. Моя колыбельная стала моим гробом. Вот почему я поверил малышу Дауну! Вот почему я не сомневался в его истории с зимовкой в хатке Брата-Бобра. А что же там еще было? Короче, они поладили насчет заговора по освобождению Квебека. Оставалась небольшая проблема. Как вернуть его назад? Речь шла как о месте, так и о времени. Все-таки несколько лет уже прошло! Но это не проблема, пояснил Брат-Бобер. Он вытащил малыша Дауна на поверхность реки Сен-Лоран — уже наступало лето — и застучал хвостом по бревну. На звук примчался Маниту. Как все индейцы, в Канаде он спился и устроился сторожем старой автостоянки, где всякое дерьмо собирали, — автомобили без мостовой и руля, проржавевшие кузова… Сторож свалки! На Маниту был красный жилет, свисток у него торчал во рту, волосы свалялись, от лица пахло самогонкой… Ее в Канаде разрешают гнать для себя. Вари, сколько хочешь! Спивайся на здоровье, срань индейская.

 

Город скрылся в столбе черного дыма. Туда Маниту и Брат-Бобер швырнули малыша Дауна.

 

Маниту и спивался. Но иногда еще кое-что соображал. Братец-Бобер указал цели, пояснил задачи. Маниту свистнул, крикнул. Небо поднялось — хотя куда выше-то — и рухнуло на землю. Поднялся шторм. Закружилась воронка. Остановились электростанции Квебека. Пригород Лонгёй остался без воды и света. Всплыла рыба брюхом вверх. Объявили штормовое предупреждение. Город скрылся в столбе черного дыма. Туда Маниту и Брат-Бобер швырнули малыша Дауна. Тот, пролетев несколько миль по трубе, выскользнул в люльке, снова выброшенным младенцем, и плюхнулся в воды реки Сен-Лоран. Заорал от неожиданности. Сверху кто-то тоже заорал. Это плыла мимо на своем каноэ семейная бездетная пара — англоязычные евреи-миллионеры — которая, по совету психиатра, занималась «укреплением семейных уз совместным времяпровождением на природе». Жена, увидав малыша Дауна, заверещала на весь Квебек. Муж от неожиданности испортил воздух. Малыш Даун на радостях обосрался. Потом все заплакали от счастья. Само собой, в новой семье его назвали Мойшей.  На радостях родители решили сменить домишко с 30 комнатами на дом с 40 комнатами. Чтоб, значит, малышу было, где развернуться. На переезде, конечно, экономили, так что вызвали иммигрантов. Так Дима встретился с сыном.


читать на эту же тему