Александр Мильштейн. Отрывок из главы «Дантисты и медиумы» повести «Тиновицкий»

2

Вчера? Да я же сказал, обычный вернисаж с последующим сабантуем… О картинах мне сказать нечего — холодный абстракционизм… Было ещё видео, правда, на всю стену, экскаватор поедал дом… частный дом, двухэтажный, уже наполовину съеденный… а потом опять подъезжал и начинал сжирать ковшом… бледные пастельные краски, может быть, рассвет, прикол был в том, что внизу вдоль всей стены была длинная узкая скамья… или даже не скамья, а там ранд такой деревянный, но достаточно широкий, чтобы на нём уместился худенький Михей, о котором я тебе уже рассказывал не раз… Да, он умеет спать в любом месте, в любое время, поэтому дома у него своего нет, но нельзя сказать, что он бомж… был период, когда он спал в моей штамм-кнайпе, вот там на лавке, в закутке таком… владелец, если заходил, хватал его сразу молча под мышки и волок в машину, куда-то увозил, закапывал, но недели через три снова громкий храп раздавался со стороны кухни, девчонки хихикали… Вот, а здесь Михей уснул прямо под этим видео, и получилась такая композиция: бульдозер, то бишь экскаватор, кусал ведь не только дом, но хватал ртом и какой-то хлам вокруг, дожёвывал… и как раз на уровне чуть выше, чем лежал Михей, так что казалось, что он на самом деле пытается схватить Михея и не может, око видит, ковш неймёт… и лежит Михей после конца света… экскаватор доедает мир, а Михея ухватить не может, только Михей и остаётся… Ну да, немного пафосно, но это я уже тебе цитирую то, что говорил девчонкам: я там сидел неподалёку, и меня несколько раз спрашивали, так ли это и задумано — со спящим внизу человеком на доске, он часть произведения или нет… и я, как экскурсовод, каждой говорил, что, конечно, так и задумано и дальше… я тебе уже повторил… В нарисованных джунглях, да… Белая дверь… А чёрт его знает, может, и оставили там Михея, когда ушли, но вряд ли, я не видел — мы чуть раньше ушли, — кто шёл с галеристом и художником… Сабантуй? Ну ничего, в «Бреннере», то есть с налётом некоторого шика: факелы, рыба, разложенная на столах… да, живая… шевелилась… Не для всех, да… Нет, никого так и не снял, ни на вернисаже, ни на сабантуе… Старею, да… Да и не из кого выбирать особо… За столом проговорил почти всё время с одним парнем… У него своя фирма, знаешь, они выступают по такой теме, как сейчас говорят… «такая тема» — так там говорят, да? фигуративной электрификации… всей страны… Оформление домиков и садиков, и квартиру можно оформить, знаешь, эти проводки, как световоды у нас там были, только здесь они полностью светятся, а не только на входе и выходе, и называются… как-то до смешного похоже на ЛСД… а, ЛЕД, да-да, точно… и не такие толстые, как неоновые, тонкие совсем… у тебя тоже такие есть? Ну вот, а начинал он как лихт-кюнстлер, естественно… Да, хороший такой переход, согласен… органичный во всяком случае… Мне бы… что уж мне бы… Мне бы-мне бы в небо, там я был… как в песне поётся… Ну куда мне с моими почеркушками… Да, но не рассыпай соль на раны — это к ссоре, и вообще, имей совесть… благими намерениями, ты знаешь… А что парень? Ах да, в конце беседы он оказался потомком Гогенцоллернов. Да, представь себе… Он это убедительно так мне сказал, я поверил, конечно… Гербовую печать показал — он её всегда с собой носит… Шучу… Ну он перечислил цепочку, я уже не воспроизведу, как там высший свет бежит… по световодам… и на выходе — глазки такие аристократические, чуть рачьи — навыкате… Нет, не только у потомков Бисмарка, ты заблуждаешься, это вообще признак… Почему это меня тянет на голубую кровь? Ах да, я понял, что ты имеешь в виду, ну это когда было, Волконская… Княгиня испарилась, во всяком случае, доска со стены дома исчезла, кабинета её давно не существует, это уже тоже другая эпоха… «У вас тоже», — я ей сказал, точно… Ты всё помнишь, Катя, ты мой шпайхер… А я твой, ага… Ты же только обещаешь — и никогда не приезжаешь… Это ж надо ни разу не побывать в Мюнхене за все годы, это надо умудриться… Проездом в Италию не в счёт, скажи ещё, что ты часто пролетаешь надо мной, махая крылышками… Ты хотела рассказать что-то про благоверного, какая-то у него фантастическая идея, ты меня заинтриговала в прошлый раз, как Оливер с танкштелле… ну неважно… скажи лучше… ах, он явился, будучи упомянут, как чёрт…

Положив трубку, Тиновицкий попробовал пощупать языком то место, где был верхний зуб мудрости, который удалила принцесса Волконская… Собственно, она удалила у него целых два зуба мудрости, верхний и нижний, с одной стороны, за один сеанс, т. е. вытянула один за другим, но языком эти отдалённые полости щупать оказалось неудобно — язык так выгнулся, что свело челюсть, и Тиновицкий вернул язык в прежнее положение, вспомнив попутно горный U-turn по-над пропастью где-то на Северном Кавказе, местные называли это место «тёщин язык», т. е. язык без костей, в этом смысле, наверно, можно в петлю завязать, да.

Принцесса Волконская удалила два его зуба мудрости, это исторический факт, остальное — это уже больше… склонность к устному творчеству, к сочинению анекдотов, которые получаются слишком длинными и не слишком смешными. Ну он потом нередко говорил, что принцесса Волконская не только удалила целых два его зуба мудрости (целых? корень одного, по крайней мере, был искорёжен пульпитом, из-за которого он, собственно, и прибежал к принцессе, держась за щёку, с высокой температурой и неописуемой болью), а второй зуб мудрости она вытянула за компанию, она убедила его, что нужно это сделать, хотя Тиновицкий пробовал сопротивляться — жестами), но заодно и… «имплантировала немецкий язык».

Праксис принцессы был буквально в соседнем с институтом Гёте доме, где (в институте) выучить немецкий Тиновицкий пытался, но не мог, и уже разуверился, что заговорит на языке Шиллера, думал, что слишком поздно в его возрасте, так и будет тут жить на своём собственном английском…

Но после удаления зубов мудрости он сразу же заговорил — ну так он говорил, по крайней мере, слегка только утрируя, когда раз в пять лет вспоминал в разговоре с кем-то принцессу, добавляя тут, как правило, «что по-немецки “принцесса”, то по-русски “княжна” или “княгиня”».

С некоторых пор он, впрочем, этого вообще не рассказывает, потому что он не помнит уже, кому он это рассказывал, а кому нет, а травить анекдоты с бородой ему не хочется, естественно. А мы можем и рассказать, тем более, что уже почти рассказали… Когда княжна сделала ему шестой укол с анестетиком и тихонько постучала по зубу пинцетом, Тиновицкий опять-таки вскрикнул. Дантистка для души (?) взяла и седьмой шприц, но его она каким-то образом… так вколола, неглубоко, или вообще уже не донесла иглу до ткани, в общем, струя с анестетиком плеснула крошечным душем в обратную сторону — ей в лицо — прямо в глаз, и княгиня резко зажмурилась и сказала, что теперь она ослепла на один глаз и может выдернуть ему не тот зуб.

Но методом проб и ошибок она дойдёт и до того, так что не волнуйтесь: «Зуб за глаз и глаз за зуб!..»

При этом не улыбалась и седьмой укол повторять она отказалась напрочь, она сказала, что это уже предел.

 

1

Она подъехала к нему поближе на своём кресле, опустила спинку под таким же примерно углом — они теперь как бы лежали рядом на кровати… Она положила руку себе на живот, Тиновицкий, скосив глаза, с интересом смотрел, что будет дальше… Рука там и лежала — на животе… Княгиня сказала, чтобы он повторял за ней. Что он должен выучить «дыхание животом», что это пригодится ему не только сейчас, но и в будущем.

«Повторяйте за мной! — сказала принцесса. — Вдох… выдох… вдох…»

Таким образом Тиновицкий несколько раз проделал, лёжа рядом с принцессой, что-то вроде пранаямы, после чего она поднялась с кресла, и краем глаза он с ужасом увидел, как она взяла в руки плоскогубцы, а дальше… может быть, он и отключился, во всяком случае, ни боли, ни скрежета зубовного не помнит. Когда он открыл глаза, перед ним был окровавленный и несуразно длинный клык. Как у тигра, да. Тиновицкий уставился на него в замешательстве, не понимая, как такое могло быть у него во рту, что же это творится…

«У вас очень длинные корни», — сказала принцесса, бросая зуб в маленький железный поднос.

«У вас тоже», — промычал Тиновицкий, и принцесса — единственный раз при нём — рассмеялась.

Русского языка она не знала, проведя всю жизнь в Румынии и в Германии, так что общение происходило на немецком и на немом, он тогда едва ли не после каждого слова (он уже знал несколько слов) показывал остальную часть фразы жестами… но когда прошло действие анестетика, Тиновицкий сразу заговорил на немецком как на русском. Это его версия. Проверить невозможно. У него довольно редкий был случай — в таком возрасте целых три зуба мудрости, такой вот денто-инфантилизм…

Третий через несколько лет воспалился, и его удалял другой врач. Точнее, тот, другой дантист, будучи мускулистым молодым мужчиной, а не хрупкой княжной, послал его, тем не менее, к челюстно-лицевому хирургу, сказав, что это же целая операция, такое простому дантисту не по силам. Тиновицкий не стал ему говорить, конечно, что предыдущие два ему вытянула обычная дантистка. Да и не совсем обычная ведь… «Длинные корни». Вскоре она исчезла. Ну, т. е. через год или два Тиновицкий уже не по такому драматическому поводу (а просто старая пломба выпала) заглянул было в тот дом, но никакой принцессы, тем более Волконской, там уже не было.

Зато по АРТЭ вскоре он видел ночью репортаж об одной усадьбе Волконских, в Ногинске-неногинске… Тиновицкий запомнил главным образом слова ночного сторожа, который жил там один на всю усадьбу и сказал в камеру: «Недавно у нас тут полтергейст завёлся, — сказал сторож, — ну вот, правда, клянусь: по ночам в тёмных комнатах кто-то есть, шум какой-то слышен… Я не один свидетель, водил мужиков… Они послушали и говорят: хозяева вернулись».

Ввиду отсутствия принцессы Тиновицкий отправился к другому зубному, которого ему рекомендовала… Или Рите рекомендовала какая-то её подруга. Он оказался теософом по совместительству. Да-да, членом теософского общества, и каждый свой отпуск проводил в Египте, занимаясь какими-то таинственными исследованиями, раскопками, ну а что, если не «парфенон во рту», так пирамиды… Это домыслы Тиновицкого — пациента он в это глубоко не посвящал, но как-то так многозначительно говорил, что он «снова был в Египте в экспедиции от теософского общества».

И так до самой пенсии, а может быть и так далее — просто Тиновицкий его теперь не видит, дантист ушёл на пенсию, а теософ, может быть, и продолжает работать… а Рита, хоть они уже и были к тому времени в разводе, порекомендовала Тиновицкому зубного врача-материалиста.

Медиума, переехавшего из Австралии в Верхнюю Баварию, порекомендовал соседу его зубной врач. Его — в смысле, Олафа, а не Тиновицкого.

А медиум рассказал Олафу всё.

Ну, например, он правильно назвал город, в котором погиб отец Олафа. Ну вот откуда он мог это знать?

— Если ты в это не веришь, то как ты это объяснишь, а? — сказал Тиновицкому Олаф. — Откуда он мог знать, что мой отец погиб под Харьковом?

Тиновицкий вспомнил, как на вопрос, откуда он — когда они впервые познакомились, — из какого именно города Украины то есть, он сказал: «Из Харькова. Ты такой город не знаешь, правда? Все знают только
Киев, Чернобыль и Одессу…» «А вот и нет, — сказал Олаф, — я очень даже хорошо знаю это название. А вот откуда я его знаю, ты в жизни
не догадаешься».

Тиновицкий сразу же догадался.

Так называемые «мягкие системы», цыганские гадания… Да нет, а сейчас просто вообще ничего не значащие цепочки, которые просто так пробегают в засыпающем мозгу нашего «читателя на сон грядущий» — Тиновицкий отложил книгу, пару страниц которой он «прочёл», ничего не запомнив, думая о своём, и выключил бра.

Дантисты и медиумы… ещё была такая тема… «говорящих имплантатов»: через много лет после того как Тиновицкий лишился уже в весьма зрелом, но тогда ещё не преклонном возрасте… зубов мудрости, он вспомнил свою шутку об «имплантации немецкого языка», когда прочёл у Пелевина об операции «горящий Буш»: о вставлении Бушу зуба с голосом Левитана, вещавшего с Лубянки… Но ещё раньше мелькнул радио-зуб в «Персе» Александра Иличевского, и, чтобы уже поставить точку в этой цепочке (существующей, разумеется, только в DDL нашего героя), был или не был говорящий зуб у того самого худрука, который жил в Киеве в квартире прямо над лисой.

Этот старый друг ещё сто лет назад, в Харькове, говорил Тиновицкому, что ему как-то сделали такой мост, что он начал слышать радио «Маяк» прямо в голове, как тот Буш…

В принципе, в те времена, когда радио «Маяк» играло из электробритвы или из бабинного магнитофона, где не было никакого радио, откуда угодно то есть, где могли спонтанно образоваться колебательные контуры… но: прикинув «на коленке» длину волны и размер моста, Тиновицкий сказал другу, что это невозможно. Друг не стал спорить, неожиданно сославшись на анестезию, которая в те годы могла быть и калипсолом (не у врача, нет, его использовали только гинекологи, но… в качестве саморазвлечения вполне мог тогда и…) и чем угодно. Хотя это тоже всё в рамках застольной байки, пора и нам соскочить с этой волны… Ну так вот, потом Тиновицкий читал этот сквозной сюжет у Иличевского и у Пелевина — в такой последовательности, но здесь мелькнул, а там превратился в целую повесть… а что за книга у него сейчас лежит в кровати — иногда она падает на пол…

А, так это киндл в мягкой кожаной обложке, а там уже, как вы понимаете, целый книжный шкаф… Всё вокруг Тиновицкого становится, с одной стороны, всё более прозрачным — вы, я, сети, гугл, камеры-гарпуны, новейшие «томографы лжи»… с другой стороны — менее.

Вещи и люди всё больше — в себе.

Т. е. глядя из сети — всё прозрачнее, глядя из реала — всё призрачнее. Нельзя уже сказать, кто что читает в метро, за всё более редкими исключениями. Мы не ноем, нет, нам-то что…. «Непроницаемые» лица пассажиров, слегка освещённые снизу айпэдами, по-своему завораживающие.

Да, мы снова в метро вместе с нашим героем, но это не кольцевая — кайне ангст, здесь вообще нет кольцевой.

На Мариенплац Тиновицкий пересаживается в «эску», идущую в Штарнберг.

Штарнберг — молодой городок. Совсем недавно справивший столетие на берегу двадцатитысячелетнего озера.

Киоск со всевозможными пупсиками и открытками, вечнозелёные растения, причал, белый теплоход, подзорная труба на штативе, сверкающее нечто… большее, чем озеро, встающее отвесно… вдали — тёмными грядами Альп… вблизи — белыми попами… лебедей, стоящих под водой на клювах… а также загорелые ноги глянцевых девушек, бодрые старички-путешественники… Тиновицкий, ещё идя с платформы по тёмному переходу и глядя оттуда на фрагмент залитой солнцем набережной, подумал, что это подобно проникновению в пластмассовый шарик, какие продавали пляжные фотографы на юге его детства, — сквозь круглое окошко в кусочек позитива, который, если смотреть на свет, становится совсем, как живой, ну да.


читать на эту же тему