Борис Фишман. Отрывок из романа «На пересаженной почве»

fishman

Его бабушки не было. Такой вариант развития событий он не репетировал. Почему бы и нет – болела она уже многие годы. Но он всё время был уверен, что она ещё протянет. Она выдерживала гораздо более худшие вещи, она продралась сквозь невообразимое, что же могло быть хуже?

Его бабушка не относится к числу тех родственников, которые появляются раз в полгода и ерошат ему волосы. Она воспитывала его. Ходила с ним на лужайку и пинала футбольный мяч, пока не появлялись другие дети. Именно она обнаружила, как он сосался с похотливой Леной в кусте тутовника, и притащила его домой. (Дедушка только бы потёр руки и начал давать инструкции Славе, наполовину связанному в гигантском бюсте Лены, но бабушка такую распущенность не терпела). Когда взорвался ядерный реактор, бабушка отругала дедушку за то, что он пытался чего-то добиться от радио, обменяла одну из своих норок (честно говоря, приобретённую на чёрном рынке) на соседские «Жигули» и заставила Славиного папу увезти их всех на неделю в Литву, где норка обеспечила им жильё и питание.

Слава знал её всем телом. Знал её ртом, в который она совала еду. Знал глазами, которые она протирала жирными пальцами. Бабушка побывала в Холокосте – в Холокосте? Как в армии, как в цирке? Что-то не так с грамматикой. Прошла через Холокост? Выбралась из него, разобралась с ним, сбежала от него, дошла до него? Английских предлогов, потрясённых этой задачей, оказалось недостаточно, хотя ничего больше она не рассказывала, и никто её на эту тему не расспрашивал. Этого Слава не мог понять, даже когда ему было десять. К тому времени он уже принял для себя американское представление о том, что знать – лучше, чем не знать. Однажды она умрёт, и никто уже не узнает. Однако он не решался спросить. Он воображал. Лающих собак, витки колючей проволоки, всегда серое небо.

– До свидания, Слава, – прервала его мысли мать. Она говорила с ним, как будто они были едва знакомы. На линии были помехи. У него было ощущение, что только они разговаривали, а остальные восемь миллионов ньюйоркцев спали. Его мучила нереальность происходящего. Безжалостно: бабушка умерла, бабушки нет.

Как долго они молчали? Даже несмотря на то, что они разговаривали, они молчали друг с другом. Наконец  его мать сказала далеким тоном:

– Это наша первая американская смерть.

Мама Славы умела считать: с последнего приезда Славы в Южный Бруклин, где жили бабушка и дедушка, прошёл целый год. За это время за углом от его многоквартирного дома на Манхэттене начала расти новая жилая башня, два ресторана в его квартале закрылись и их заменили другие, а один член муниципального совета был вынужден уйти в отставку из-за секс-скандала. Когда метро вышло из туннеля в бабушкином районе, Слава увидел всё те же магазины автозапчастей и продовольственных товаров, услышал всё ту же музыку, пульсирующую из-за тонированных окон оснащённых спойлерами «Камаро», и нашёл лицо всё того же коррумпированного чиновника на рекламном щите (с той единственной разницей, что пороком этого были взятки). Эти люди приехали в Америку, чтобы их оставили в покое.

Для приезжающих с Манхэттена это казалось заграницей. Здания были меньше, а люди больше. Они ездили на машинах, и для большинства из них Манхэттен был сверкающей головной болью. Чем ближе поезд подходил к Мидвуду, тем стремительнее улучшалось производство и тем выше были цены. Финик здесь имел вкус шоколада, и было настоящей добродетелью убедить торговца приобрести его за цену ниже, чем та, что написана на картонках, втиснутых в продукты. Это был мир, всё ещё находившийся в стадии создания.. Средний отрезок времени, прожитый его обитателями в Америке, не превышал год. Эти американские младенцы только начинали ползать, хотя многие уже знали, где присосаться к большому пальцу американской щедрости.

Дедушка жил на первом этаже здания из рыжевато-коричневого кирпича, населённого старыми выходцами из СССР и мексиканцами, которые не давали им спать. Его государственное пособие не позволяло ему официально зарабатывать, поэтому он продавал Кегельбаумам из квартиры ЗД лососину, которую умыкал у оптовиков. Зачем платить 4 доллара 99 центов за фунт в магазине, если он мог словить оптовый грузовик на тротуаре и там получить за 3? Мальчики из развозки смеялись и бесплатно бросали ему камбалу и треску.

Рядом с Кегельбаумами жили Ракоффы, американские евреи. Они охали в ужасе от даров моря, вылезавших из дедушкиной авоськи. Аронсоны (СССР, квартира 4А) платили за нитроглицерин, который дедушкин врач выписывал в количестве большем, чем нужно, в обмен на ежемесячную бутылку коньяка. Мексиканцев (квартиры 2А, 2Б, нелегальная квартира в подвале) дедушка стриг, потому что они не лакомились ни лососиной, ни нитроглицерином.

Слава взобрался по лестнице на второй этаж и остановился перед дедушкиной дверью. В обычный день можно было услышать его телевизор ещё у почтовых ящиков на первом этаже – месть подвальным мексиканцам, которые по выходным до самого рассвета били вдребезги пивные бутылки. Теперь всё было тихо. С этой стороны двери был день, как любой другой, — жестокая фантазия.

Она открылась без стука. Обычно дедушка запирал все три замка — в этой части Бруклина глаза были по-советски загребущими. Но сегодня был день траура. Как крестьяне у Толстого, которые зажигали фонари на улице после ужина, он жаждал общества.

Внутри в воздухе висела какая-то лёгкая сладость, в кухне звенела посуда. Слава выскользнул из обуви и на цыпочках прошёл по коридору. Дедушка сидел на бежевом диване, держа свои пепельные волосы в руках. На улице женщины обычно замечали дедушку — в итальянском кашемире, кисти рук и предплечья покрытыми флотскими татуировками — прежде, чем они замечали внука, идущего с ним за руку. Теперь старик был в спортивных штанах и майке и выглядел, как старик. Ногти пальцев его ног шарили по воздуху, как бы проверяя, что мир ещё на месте.

Диван вздох, когда Слава опустился рядом с дедушкой. Евгений Гельман убрал от лица руки и посмотрел на своего внука, как будто он незнакомец, как будто это оскорбление — встречаться с кем-то без женщины, рядом с которой он провёл полвека. Слава был первым предупреждением, что его теперь ждали миллион таких неурядиц.

— Ушла бабушка твоя, — всхлипнул дедушка и потёрся головой о Славину накрахмаленную рубашку. Он высморкался, ещё раз всхлипнул, потом отпрыгнул — слёзы портили рубашку.

— Хороший костюм, — сказал он.

— Мама звонила? — сказал Слава. В его устах русский звучал, как будто его произносил другой: в нос, как-то изогнуто, неправильно. Последний раз он говорил по-русски, когда звонила мама,  месяц назад, хотя ругаться он продолжал по-русски и восторгаться он продолжал по-русски. Ух ты. Сука. Бултых. Так хорошо по-английски не скажешь.

Дедушка поискал Славино лицо, чтобы адекватнее передать свою сердечную боль.

— Мама у Грушеффа, — сказал он. — Она велела позвонить людям и сообщать. Шнеерсоны придут. Беня Зельцер сказал, что попробует освободиться. У него три магазина продуктов.

— Ей кто-нибудь помогает? — спросил Слава.

— Я не знаю. Тот раввин, Зильберман?

— Ты знаешь, что Зильберман — не раввин, — сказал Слава.

Дедушка пожал плечами. Были вопросы, которых он не задавал.

Зильберман не был раввином. Так же, как раввином не были и Кувшиц, и Гряник. Они околачивались в приёмных больниц — советские эмигранты, чуть-чуть выучившие иврит, и за небольшую плату были готовы облагородить кончину вроде бабушкиной устройством похорон, которые соответствовали Торе. И почему бы и нет? Их родные и двоюродные братья тащили мебель, с рассвета водили инвалидовозки, рвали руки, шпаклюя стены, — так кто из них был умнее?

И разве эти мужчины не предоставляли именно ту услугу, которой жаждали их клиенты? Разве, по-американски говоря, они не удовлетворяли потребностей рынка? Их соотечественники провели слишком много лет в условиях советского атеизма, чтобы соблюдать все иудейские ритуалы теперь, когда свобода позволяла им это. Но они хотели ощутить хоть капельку, попробовать, что значит настоящий форшпайс. И тут являются Зильберман и другие, временно преобразованные в Моше, Хаима, Мордекая. Эти художники серых зон избирательно подходили к религиозным правилам иудейского погребения. Немедленные похороны, как гласит иудейский закон, — да, конечно. Что касается простого соснового гроба безо всяких цветов по бокам — неужели это так уж и правильно? Может быть, покойник и не был миллионером или международно известной личностью, но он или она в любом случае были опорой семьи, пострадали в мировых войнах, были носителями жизненной мудрости. Такой человек заслуживал большего, чем сосна номер два. Похоронная Контора Грушеффа — Валерий Грушев полагал, что два «ф» заставляют его фамилию звучать, как если бы его предки прибыли вместе с теми аристократами, которые сбежали от большевиков через Францию в 1917 году, — предлагала гробы из белорусской берёзы, калифорнийского красного дерева, даже ливанского кедра. Разве те, кто знал покойных, не заслуживали попрощаться с ними в самый последний раз на похоронной службе? С каждого верстового столба горя Моше и Хаим собирали проценты.

replacementlife_hires_rgb-686x1024

— Я помогу, если хочешь, — сказал Слава дедушке.

— Я почти закончил, — сказал дедушка. — Не так уж и много людей, которым нужно позвонить, Слава.

На кухне кастрюля грохнула о кастрюлю, прерывая звук бегущей воды. Какая-то женщина выругала себя за неуклюжесть. Дедушка поднял голову, глаза его снова стали насторожёнными.

—Пойдём, — сказал он, держа руку на Славином предплечье. — Всё меняется, ты не так уж надолго приехал.

Вставая, он сильнее, чем ему было нужно, опёрся на руку внука.

Они переступили через порог кухни, держась за руки, как пара любовников.  Уголки голубых дедушкиных глаз были наполнены слезами.

— Берта, – хрипло сказал он. — Мой внук.

Смерть могла оставаться смертью, но дедушка должен был втереться в доверие к своей новой помощнице, официально представив ей своего внука.

Как в советских многоэтажках, каждый этаж Берты был под завязку забит. Ногти пальцев её ног сияли серебряным лаком и опирались на платформы, которые она использовала в качестве домашних тапочек. Брюки-капри с цветочным принтом смертельной хваткой держали её мясистые ляжки. Слава ощутил в паху предательский позыв желания. Из-за воды она не слышала дедушку.

— Берта! — гавкнул дедушка. Рука его напряглась, и он ударил о стену костяшками пальцев. Берта обернулась. Под морщинами и обеспокоенными, близко посаженными глазами её лицо сохранило юную незапятнанную красоту. От её кожи шло какое-то маслянистое сияние.

— Мальчик! — воскликнула она. Подняв свои жёлтые кухонные перчатки, словно бы подчиняясь грабителю, она доковыляла до Славы и утопила его в жировых складках своих рук. Эту демонстрацию Берта устраивала для дедушки. Один его звонок координаторше агентства по назначению помощниц, которая получала от дедушки ежемесячное приношение в виде шоколадных конфет и духов, и Берту перенаправили бы к паралитику, которому нужно было вытирать задницу и которого нужно было с ложечки кормить овсяной кашей. Славянка Берта, чей народ когда-то терроризировал таких евреев, как дедушка! Это — в большей степени, чем изобилие мяса в американских супермаркетах, чем доступность редких технологий, даже чем то снисхождение, с которым американцы говорили о своём президенте, — и было проявлением загадочного величия страны, принявшей Гельманов из Минска. Эта страна могла превращать палачей в кухонную прислугу. Берта держала Славу, как зимой держат полы пальто, а в его штанах росло напряжение. На плите шкворчала сковорода с маслом и луком. В воздухе была какая-то сладость. Поминальный стол будет ломиться от еды. Гости должны видеть: в этом доме в провизии не нуждаются.

Обнимая в бабушкиной кухне незнакомую женщину с той степенью интимности, которой ни он, ни она не испытывали, Слава ощутил, как бабушка отступает, словно бы кто-то неслышно, на цыпочках, выходил из комнаты, куда забрёл по ошибке. На похоронах его обвинят в бесчувственности, в то время как мама и дедушка, вцепившись друг в друга, будут плакать в голос. Гости хотели зрелище.

 


23 октября в клубе культуры Jamaica (Roosikrantsi 15) пройдет литературно-музыкальное мероприятие PLUG IN, на котором выступит писатель из США Борис Фишман, а также spoken word формация в составе Антипа Молчун, П.И. Филимонов и PXJB. Вход свободный.


читать на эту же тему