Раади и шрамы современности в Эстонии

raadi-4

Антрополог Франциско Мартинез пишет о многослойной истории места расположения недавно открывшегося Эстонского национального музея.


XX столетие — век ранее невиданных крайностей, парадоксов и столкновений различных исторических проектов, чему Эстония является ярким примером. Войны, оккупации и резкое окончание последних вызвали ряд радикальных отрицаний всего произошедшего и переворачивания фактов с ног на голову.1 Параллельно с изменениями в политике переписывалась история; что-то в прошлом казалось особенно грозным в своей жизнеспособности, а что-то — крайне эфемерным. И существует место, где противоречивые воспоминания и проекты модернизации переплетаются — это Раади. Поэтому открытие здесь нового здания Эстонского национального музея (в дальнейшем ЭНМ) предлагает отличную возможность подумать над тем, как в эстонской культуре представляют советское наследие.

raadi-3

Какова роль ЭНМ?

Сегодня «архитектуру памяти» строят в виде музеев, памятников, практик поминовения и архивов, которые материализуют историю и указывают нам на то, что забыть, а что помнить, и также устанавливают канон, согласно которому это нужно делать. И все же, как заметил Шэрон Макдональд, не все музейные отношения с «прошлым» означают «мы помним». Порой они могут следовать стратегиям исторической памяти и внедрять политически заряженные романтизированные традиции.2 В случае с Раади мы имеем дело с бывшим русским-эстонским-нацистским-советским военным аэродромом на окраине Тарту и одновременно с землями поместья, столетиями принадлежавшими немецким дворянам. Липгарты владели 12 мызами с более чем 14 000 крестьян. Помимо этого в XIX веке они начали коллекционировать предметы искусства, и уже в 1912 году в Раади была создан примитивный аэродром.

За последние годы появилось несколько книг о Раади и его связи с ЭНМ. Все они концентрируются практически без исключения на «общей» судьбе этого места, эстонского общества и института музея, оставляя без внимания вопрос о том, какую же роль, собственно, должен играть ЭНМ.3 Символично то, что многих из тех, по чьему мнению роль ЭНМ состоит с том, чтобы охранять наследие, маркировать исторические события и определять национальную самоидентификацию, концептуальная открытость «Поля воспоминаний» (название проекта, выигравшего архитектурный конкурс на разработку нового здания ЭНМ, теперь так называется и само здание) разочаровала. Они считают, что строение должно было бы представлять собой модное проявление эстонской идентичности.

В этой Эстонии национальному музею дается мандат определять, как концептуализировать и представлять прошлое, а также формулировать исторические нарративы. Делается это через буклеты, публичные экспозиции и мероприятия, равно как и посредством самого здания музея и его будущего места расположения. Используя все эти средства, ЭНМ отграничивает то, что нужно помнить, и создает своеобразное чувство принадлежности, помечая тех, кого помнят и о ком забывают, что и является двоякой задачей любой работы памяти.

Руннель, Татси и Пруульманн-Вегерфельд недавно опубликовали исследование о дискуссии в медиа, которая предваряла строительство нового здания ЭНМ в Раади. Они показывают, что появившиеся в 2001-2004 гг. газетные статьи пробудили в старшем поколении эстонцев ностальгические настроения и упоминание Раади «вызывало блеск в глазах».4 В медиа новый музей стал символическим сооружением национального значения. В 2003 году решение основать музей в районе Раади даже сравнивали с «божественным деянием»5 или чудом, которое несет нам «память о погибшей Атлантиде».6

Свой вклад в дискуссию внесли многие интеллектуалы. Например, Марек Тамм признал за музеем историческую роль в «формировании эстонской нации», при этом подчекнув, что роли музея суждено меняться, так как «на сегодняшний день расцвет национализма остался позади».7 Однако главным образом люди воспринимали это решение как нечто унижающее, подрывающее эстонскую идентичность и в некоторой степени увековечивающее оккупацию.8 Некоторые утверждали, что в музее прошлое должно быть представлено в виде цепочки красивых событий и безопасных символов, а проект «поле воспоминаний» только превозносит оккупацию и вскрывает старые раны.9

Более рациональное заявление сделал тогда Андрес Кург, назвав аэродром Раади «шрамом века модернизации». Он утверждал, что задача будущего ЭНМ — сбор информации об истории этого века и ее объяснение. По мнению Курга, отражающееся в проекте «Поле воспоминаний» напряжение между «подходящими» и «неподходящими» элементами похоже на встречающееся в любой конфигурации культурной памяти диалектическое напряжение. «Безусловно, для трио архитекторов из Западной Европы аэродром скорее олицетворяет холодную войну, чем оккупацию Эстонии. Для местных он связан с загрязнением, закрытостью, Джохаром Дудаевым или чем-то еще», — отметил Кург.10

raadi-2

Кто такой Джохар Дудаев?

В годы перестройки Дудаев был начальником расположенной в Тарту тяжелой бомбардировочной дивизии. В Эстонии он стал популярной личностью после того, как отказался подчиниться приказу Кремля блокировать теледом и замок на Тоомпеа и подавить попытки местного населения восстановить независимость. Это решение, а также его публичная поддержка Бориса Ельцина (который позже стал его врагом номер один) означали конец карьеры Дудаева в Советской армии11.

В 1991 году он отправился в Грозный и вскоре стал президентом Чеченской Республики Ичкерия, начав процесс восстановления ее независимости, что вылилось в несколько военных конфликтов с Москвой. Дудаева убили в 1996 году двумя самонаводящимися ракетами, отследив сигнал от его спутникового телефона. Несмотря на события 1990-х годов в нескольких прибалтийских городах появились улицы имени Дудаева и даже монументы в честь чеченского вождя. Однако и по сей день подобные почести вызывают противоречивую реакцию, что видно из писем соседей, которые требуют переименования улиц,12 и статей в российской прессе, в которых прибалтийские страны обвиняют в «поддержке международного терроризма», «статусе полезных идиотов» и так далее.13

Первая мемориальная доска памяти Джохара Дудаева была открыта в Тарту на стене гостиницы «Барклай». Хотя сам генерал жил на Сыпрузе пуйестеэ, в этом отеле он снимал номер, где часто принимал различных гостей, например, профессора Линнарта Мялли. В 2012 году художник Танель Рандер представил проект, в котором требовал переименования Сыпрузе пуйестеэ и аэродрома Раади в честь главы чеченского государства. По его мнению, символическая ценность Раади состоит в том, что это место объединяет несколько колониальных ран (империализм, оккупация, расизм прибалтийских немцев, самоколонизация эстонцев, социальное неравенство и так далее), посему она не может базироваться на романтизации этого района, превращая его в Диснейленд воспоминаний. Словами Рандера:

«Глобальное значение Тарту связано с аэродромом Раади, который был одним из самых важных военных объектов в западной части СССР. Склад ядерного оружия находился недалеко от Луунья в лесу Аки. Все это делало нас важными в глобальном масштабе — мы угрожали цивилизованному и свободному миру. Деды наших нынешних друзей из Западной Европы держали нас на прицеле. Иначе отчего тартуские дети играли поломанными противогазами, которые можно было найти почти в любом хозяйстве?»14

Рандер утверждает, что для того чтобы деколонизировать Эстонию и освободиться от выученной ментальности восточноевропейца, мы прежде всего должны осознать проблематичные следы прошлого Эстонии. И в этом случае Раади служит вещественным доказательством — основой для более сложной конфигурации памяти в Эстонии. Раади соединяет в себе шрамы истории, которые выводят на первый план мешанину воспоминаний. В одном ряду с этим рассуждением можно поставить и предположение, что осмысление разных современностей, в том числе и советской, должно входить в задачи ЭНМ.

 

Почему Раади считают таким важным?

Помимо всего прочего я взял перед отелем «Барклай» 18 интервью в свободной форме — спрашивал у людей, почему новое здание ЭНМ расположено в Раади.15 Результат меня удивил. Треть отвечавших честно призналась, что они ничего не знают о Раади (Хелен: «Я родилась не в Тарту».). Из числа остальных только один человек (Марет) был хорошо осведомлен о проекте, рассуждая следующим образом: «Раади важно потому, что там во время первой республики располагался предыдущий музей. Да и наша культура и мозги тоже находятся в Тарту. Я слышала, что помимо произведений искусства в музее будет кино и театр, что привлечет больше туристов в Тарту».

Четыре респондента предположили, что выбор места обусловлен какой-то урбанистической логикой. В ход шли доводы, связанные с размером строения (Карл: «Там достаточно свободного пространства для возведения огромного комплекса»; Марго: «Здание большое, и для него нужно много места»), а также спекуляции (Эрки: «Горуправа и предприниматели хотят повысить ценность этой части города»). Были и такие: «Это политическое решение. Традиция, Тарту, ностальгия и тому подобное. По-видимому, это не рациональное решение». Конечно же, попадались люди, которые точно не помнили детали проекта: «Мы имеем дело с историческим районом из-за того, что когда-то здесь был монастырь. […] Я читал об этом. Скорее всего из-за того, что это исторически значимое место, но я не помню точно почему. Я даже ходил посмотреть, как закладывали краеугольный камень здания. И почему же это место важное? Скажите мне, пожалуйста» (Карл).

raadi-1

Серьезно ли мы относимся к ЭНМ?

Новое здание музея — это попытка создать мультифункциональный центр: творческий, развлекательный, документирующий историю, занимающийся брендом эстонского народа и аттрактивный для туристов. Это попурри, которое может подорвать представления времен XIX века о том, что функция национального музея состоит в укреплении окружающие идентичность дискурсы и в пропаганде одномерного прочтения традиции.

Некоторые рассматривают данное учреждение как часть быстро развивающейся креативной индустрии. Другие cчитают его инвестицией в научную инфраструктуру. Есть и такие, кто видит в ЭНМ очаг этнического национализма. Так Руннель, Татси и Пруульманн-Венгерфельд описывают как вызов необходимость одновременно соотноситься с глобальными трендами и восстанавливать и укреплять произрастающее из этнической почвы национальное сознание, потому как после 50 лет изоляции мир был открыт по отношению к ним, но им самим нужно было прежде сделать много работы на родине.

Лишь недавно нынешний директор музея, бывший политик, Тынис Лукас публично выразил мнение о том, что уехавших отсюда за последние годы эстонцев можно считать «беженцами за комфортом» («mugavuspagulased») и «работоненавистниками» («tööpõlgurid»). На что Густав Кальм ответил, что легко понять, почему многие эстонцы решаются эмигрировать, ведь в соседней Финляндии зарплаты в несколько раз выше. Но Кальм идет дальше, замечая, что данный спор говорит о:

«[—] разнице установок разных поколений. Для Тыниса Лукаса и его поколения независимость Эстонии была самой важной целью, во имя которой они [—] боролись. [—]Они рассматривают работу в патриотически-инструменталистском ключе, и поэтому работа за границей с исключительно целью личного обогащения — это не есть настоящая работа. В отличие от поколения Лукаса, родившегося и выросшего в советской Эстонии, нынешние молодые росли в независимой стране. И хотя они скорее всего в курсе некогда состоявшихся сражений, для них независимость Эстонии само собой разумеющаяся — это реальность, в которой они строят свою жизнь и ведут каждодневные материальные битвы».16

Поэтому у меня в голове и появляется вопрос: разве ЭНМ не достаточно важное учреждение, чтобы в новую эпоху поставить во главе его искусствоведа, этнолога или культурного критика, у которого есть видение о XXI веке?


 

1 Eva Kesküla, Reverse, restore, repeat! Class, ethnicity, and the Russian-speaking miners of Estonia. – Focaal: Journal of Global and Historical Anthropology 2015, № 72, стр. 95–108.

2 Sharon Macdonald, Memorylands. Heritage and Identity in Europe Today. London: Routledge, 2013.

3 Например, Eds Juta Keevallik, Inge Kukk, Juhan Maiste, Ingrid Sahk, Piret Õunapuu, Unistuste Raadi. Liphartide kunstikogu Eestis. / Raadi of Our Dreams. The Liphart Family and Their Art Collection in Estonia. Tartu: TÜ Kirjastus, 2015.

4 Raik-Hiio Mikelsaar, Rajame Raadile estoloogiakeskuse ja mini-Eesti? – Tartu Postimees 23. V 2003.

5 [Juhtkiri], Ja saagu muuseum! – Postimees 31. VII 2003.

6 См. Juhan Maiste, Unistuste Raadi / Raadi of Our Dreams, стр 13–19.

7 Marek Tamm, Muuseum rahvuslikul mälumaastikul: Eesti Rahva Muuseumi näide. – kunst.ee 2006, № 1, стр 70–71.

8 Karin Hallas-Murula, Võidutöö tekitas masendust. – Postimees 17. I 2006.

9 См. Eds. Pille Runnel & Pille Pruulmann-Vengerfeldt, Democratising the Museum: Reflections on Participatory Technologies. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2014.

10 Andres Kurg, Hoolikalt polsterdatud arhitektuurivaidlus. – Eesti Ekspress 25. I 2006.

11 Например, Robert Seely, Russo-Chechen Conflict 1800–2000: A Deadly Embrace. Cass Series on Soviet (Russian) Military Experience. London: Frank Cass, 2001.

12 Russia Week News Forum in Riga 12. VIII 2011 and Caucasian Knot in Riga 30. VIII 2010.

13 Aleksander Nosovich, Far Away from Volgograd: Baltic States on the Map of International Extremism. – Rubaltic.ru 2. I 2014.

14 Описание проекта: decolon.blogspot.com.ee.

15 Все интервью были проведены 10 ноября 2014. Из-за демографических особенностей университетского города половина респондентов по возрасту были примерно 20-летними. 14 интервью прошли на английском языке, остальные четыре (с людьми в возрасте 60+) — по-русски.

16 Gustav Kalm, Age of Comfort Migrants. – Koost. Francisco Martínez & Pille Runnel, Hopeless Youth! Tartu: Estonian National Museum, стр. 93.


читать на эту же тему