ПОЛИНА ЖЕРЕБЦОВА: Я ИЗУЧАЮ ЭТОТ МИР, ОПИСЫВАЮ ЕГО ГРАНИ, ЗАГЛЯДЫВАЮ ЗА ПРЕДЕЛ…

polina

Полина Жеребцова родилась в 1985 году в Грозном и жила там почти до двадцати лет. В 1994-м, когда началась Первая чеченская, она начала вести дневники, в которых фиксировала все то, что происходило вокруг. Позднее, уже взрослой, она решила написать на основе дневниковых записей документальные романы. «Учеба, первая влюбленность, ссоры с родителями — все то, что знакомо любому подростку, соседствует в дневниках с бомбежками, голодом, разрухой и нищетой, — говорит Полина. — Я знаю, что мой долг — рассказать обо всем, что мы пережили, рассказать истории людей, которых я повстречала во время войны и после войны».

Полина — автор пяти книг: «Дневник Жеребцовой Полины», «Муравей в стеклянной банке. Чеченские дневники 1994–2004 гг.», «Тонкая серебристая нить», «Ослиная порода» и «45-я параллель». «Муравей» вышел в 2017 году на эстонском, всего проза Полины переведена на 21 язык. После Чечни она жила в Ставрополе и Москве, а в 2013 году получила политическое убежище в Финляндии.

«45-я параллель» потрясает: 500-страничный роман полон историй и типажей, о которых говорят «правда удивительнее вымысла».  В центре повествования — жизнь Полины и ее мамы, пытающихся после бегства из Чечни обосноваться в Ставрополе, а также новые друзья Полины, Захар и Николя, представляющиеся братьями, хотя на деле они — пара геев. Вокруг бурлит что-то удивительное и страшное: алчные бизнесмены, ударившиеся в религию адвокаты, надзирательницы, командующие из инвалидного кресла, алкоголики, воры, убийцы, случайные прохожие, помогающие тем, кто отчаялся… Прибавьте сюда пророческие сны Полины — и ощущение жизни, которая, вопреки окружающему, полна смысла, пусть этот смысл пока и не разгадан.


Насколько «45-я параллель» — документальный роман? Стопроцентная искренность непривычна, с другой стороны, кажется, что вы сгущаете краски — особенно в последней части, о страшном селе Бутылино…

«45-я параллель» — роман-документ о нашем времени. Он написан по моим дневникам 2005–2006 года. Мы с матерью уехали из Чечни, поскольку там продолжались теракты, и отправились в неведомые края.

У меня был выбор: издать текст в форме дневников или написать документальный роман — это одна из самых высших и сложных форм литературы. Как мы помним, роман «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова был написан по воспоминаниям. Поколебавшись, я решила попробовать вскарабкаться на литературный Олимп, который скрывался от меня за облаками. Пять разбомбленных российской авиацией школ, образование в домашней библиотеке, когда на полу — снег и лед, нет электричества, воды, еды, кругом стреляют… Мне помог язык книг, прочитанных в юности. Я убрала даты и пробелы, получился слитный текст.

Что касается села Бутылино, к огромному сожалению, после развала СССР маленькие города и села начали массово спиваться, колхозы были разворованы, заброшены, молодежь покинула эти гиблые места. Там остались малоимущие несчастные люди, которые часто дерутся, пьют самогон и водку. Зажиточные селяне есть, но с нищим людом они не общаются. Радует, что в Бутылино мне встретились замечательные дети, которые, несмотря на хаотичную жизнь потерянных взрослых, учили стихи Лермонтова и помогали мне спасать собак и кошек. Моя мама до сих пор живет там, мы созваниваемся чуть ли не каждый день: местные алкаши по-прежнему ловят и едят бездомных животных на обед и ужин, работы нет, народ еле-еле выживает…

Мы с мужем звали мою маму к себе в Финляндию, но она пожилой человек, после войны сильно болеет, привыкла уже там, подружилась с некоторыми приличными сельчанами. Мы помогаем ей материально, она старается угощать стариков по соседству, покупает самым бедным хлеб и крупы — на российскую пенсию можно только умереть с голоду.

В Ставрополе вы оказались между двух миров — чеченским и русским. Насколько годы в Чечне определили вас как человека?

Война пришлась на мое взросление: с девяти до двадцати лет. Я росла в чеченской культуре, в условиях жесткой исламизации, навязанной арабами-наемниками. В дни моей юности родители выдавали девочек замуж в 13–14 лет, все ходили в больших платках, кто-то даже в парандже.

Из чеченских обычаев незыблемыми для меня остаются уважение к старшим, скромная одежда, любовь к кавказской выпечке. Однако, поскольку я из многонациональной семьи — у меня в роду есть русские, украинцы, польские евреи, горцы, — я вобрала в себя многие традиции и обычаи и считаю себя человеком мира, космополитом. Мне сложно назвать себя кавказской женщиной, которая по традиции безусловно подчиняется воле мужчин. Я непокорна и независима. И так было всегда.

Полезным я считаю и наше умение не сдаваться в трудных ситуациях: мы, рожденные в Чечне, никогда не сдаемся, даже если окружены сотнями недругов. Таков дух горцев, это свято в наших краях.

Можно ли говорить о правых и виноватых в русско-чеченской войне?

Никогда не брала на себя роль судьи. Я только свидетель, очевидец, писатель. Кроме двух воюющих сторон всегда есть третья, о которой почему-то забывают, — это мирные жители. Они не умеют стрелять, им достается сильней всего, они чаще гибнут. Мирным жителям все равно, что нарисовано в паспорте — волк или крокодил. Им главное, чтобы на дома не бросали бомбы.

Мой Грозный был многонациональным. Первыми под русскими бомбами в 1994 году погибали русские старики в центре города, потом настал черед чеченских детей в горных селах. В постсоветской Чечне проживали кумыки, цыгане, болгары, украинцы, чеченцы, русские, ингуши, евреи и многие другие народы. Я против формулировки «пострадал чеченский народ». Это клевета! Пострадали все жители многонациональной республики. И все выжившие одинаково заслуживают быть услышанными, все нуждаются в помощи, в психологической реабилитации. Как вы знаете из «45-й параллели», в России никому помощи не оказывали, наоборот, создавали выжившим свидетелям невыносимые условия.

Вы пишете: «Я мистик и всегда верила, что пространство посылает человеку знаки. Каждый может их видеть, ведь и мы сами для кого-то являемся не более чем притчами, вплетенными в сновидения». Мистики обычно как-то объясняют себе то, что с ними происходит. Как это себе объясняете вы?

Мистику можно было бы списать на войну. Из-за экстремальных условий и постоянного стресса психика человека меняется, он по-другому мыслит и выстраивает отношения с пространством. Я много лет изучала психологию человека в университете и понимаю, как это работает. Но со мной все не так просто, нельзя все списать на войну: я с раннего детства видела странные, можно сказать, «волшебные» сны, а затем со мной случались малообъяснимые вещи, будто меня охранял кто-то свыше. Я выжила там, где погибли тысячи детей…

Наверное, это было для чего-то важного. Когда на многих языках мира вышли мои чеченские дневники, я поняла, что это то самое — важное. Если бы я погибла, их бы не издали. Во всех странах я сама искала издателей, мне никто и никогда не помогал. Все сделала я сама.

Еще цитата: «Я решила, что в моем доме всегда будут Тора, Библия и Коран, сказания о Гаутаме, Тибетская книга мертвых, учения Конфуция, Платона и Аристотеля». Как вы совмещаете разные религии? И почему, по-вашему, люди готовы друг другу глотку перегрызть за своего Бога?

Люди привыкли жить шаблонами. Изучив многие учения и религии, я сообразила еще в детстве, что нужно из всего извлекать лучшее, просеять информацию. Совершенно не обязательно перенимать все. На протяжении веков изверги придумали даже «священные войны», чтобы убить как можно больше людей… От этого фанатичного дерьма следует держаться подальше, беря за основу веры исключительно свое сердце — оно знает, когда человек совершает праведное и неправедное, и в конечном итоге каждая душа осудит себя сама.

Если бы вы остались в Ставрополе, как, вы думаете, сложилась бы ваша судьба?

Однажды, еще в Грозном, мне приснился сон о «северной стреле». Я выбрала путь на север. Тогда это казалось сказкой, чем-то невозможным. Потом мы переехали в Ставрополь, он намного северней Грозного, где я родилась. Через какое-то время я уехала в Москву, была в Санкт-Петербурге, а оттуда отправилась в Хельсинки…

Значит, нам нужно ждать новых книг?

Сейчас я пишу роман, основанный на московских дневниках. Их так много, что о Москве будет четыре романа — все с разным посылом миру, все социально направленные, каждый со своей темой. Затем я приступлю к грандиозному, завершающему документальный цикл роману о моей любимой Финляндии. Таковы мои планы на ближайшие годы. И только написав все документальные вещи, я приступлю к художественным текстам.

В «45-й параллели» есть фраза «изучая неведомый мне русский мир». Каким после русского мира показался вам финский и — шире — европейский мир?

Меня все поражало, так как я вижу именно детали. Когда я пересекла границу, у меня было стойкое ощущение, что в Финляндии другой воздух, другие люди, что я словно при жизни в рай попала.

Есть ли предел, после которого вы могли бы перестать быть собой?

Я перестану быть собой, если перестану быть человеком и делать добрые дела.


читать на эту же тему