Евгений Вишневский «Рыбы»

Евгений Вишневский

Чудесное было время — лето на даче. Днем мне всё время хотелось кушать, читать и валяться в тени абрикоса. Вечером, когда спадала жара и от лежания на раскладушке болела спина, я надевал рубашку, кепку, садился на велосипед и уезжал к Алику, дачному другу, живущему на соседней улице 59. Дачные дети — свободные дети и по-хорошему одинокие. Я был таким ребёнком. Я это знаю. Чаще всего мы ездили через луга на Днепр, а после — накатавшись, уставшие и довольные друг другом, сидели у Алика в винограднике под окнами спальни его мамы и шепотом разговаривали обо всём на свете. Особенно запомнилось мне, как в то самое лето, на дальних лугах, в кустах лозы, мы нашли чёрный плащ из свиной кожи, а в нём огромный кухонный нож. Мы очень испугались тогда и долго просидели в сторонке, наблюдая за этим кустом. Нам хотелось узнать, кто придёт забирать нож. Алик уверял меня, что придут бандиты, я думал — коровьи пастухи. Дождавшись лишь высокой луны в небе, ничего не взяв себе, мы ушли и больше уже никогда не ездили к озеру у кирпичного завода. Мало ли кто там бывает, когда вокруг безлюдье и тишина. Нам было страшно.

На рассвете я бросил камушек в окно своего дяди. Мы соседи. Вчера мы договорились с ним порыбачить на Днепре. Камушек отскочил от стекла и упал в георгины. В угловой комнате дома зажёгся свет. Генка выглянул в окно, махнул мне рукой, и я стал ждать его, сидя на стульчике в цветнике. Через пять минут Генка вышел на крыльцо.
— Доброе утро, Солнце! — сказал он мне, улыбаясь и потягиваясь. — Тесто не забыл?
— Пошли?
Я замёрз и тёр свои уши. — Смотри, как красиво!
— Да, вижу…
Я встал и взял удочки с мешком.
Туман над озером, видимым с нашего участка, напоминал свернувшееся в банке кислое молоко. Из такого молока сельские тётки делают творог, а боги таким туманом пачкают у земли утреннее небо. Макушки тучек от восходящего солнышка светлели. Птички повсюду просыпались и чирикали. Петухи пели по усадьбам и дачам в округе.
И мы пошли.
— Коси, коса, пока роса! — Гена, широко шагая по улице, кричал песенку. — Нет! Коси-коси, ножка, где твоя дорожка?!

…Запомни, тупое дитя, повторяю в сотый раз: яйцо бей с тупой стороны, с тупой стороны в яйце комнатка воздуха!

Мы идём, смеёмся и болтаем, а тем временем на флоксах уже греются мухи, окоченевшие от ночной прохлады, и муравьи, соорудив живую дорожку, на спинах тащат зелёного кузнеца, умершего в гладиолусе! Проснувшиеся соседи зевают. Бабушки, не расчесавши волосы, заворачивают в салфетки пчёл, утонувших ночью в чашках сладкого чая, и кладут свёртки на уголок стола, а потом, поставив чайники на газовые плитки, будят внуков, чтобы умыть их, причесать и накормить завтраком. Ломтями мягкого батона, намазанными сливочным маслом, сваренными всмятку яйцами и собранными с вечера ягодами из сада.
— Ба, с какой стороны яйцо ложкой бить? — загорелый мальчик вертит яйцо в руках, как камушек, и хитро смотрит бабушке в переносицу.
— Сколько раз повторять тебе? — бабушка отбирает у внука яйцо и кладёт перед собой. — Запомни, тупое дитя, повторяю в сотый раз: яйцо бей с тупой стороны, с тупой стороны в яйце комнатка воздуха! Усвоил, прелесть моя? Повтори.
— Я — тупой. Бить яйцо с тупой стороны! Усвоил.
— Молодец! Хлебушек кусай.

Через полчаса мы спустились с горки и вышли на пляж. Днепр блестел и хлюпал зеленоватой водой. С моторок уже рыбачили. Кулики ходили по берегу парами, ковыряя носами песок и уносились с криками прочь, если к ним близко подлетали чайки. Пахло смоленым днищем лодки, оставленной у причала, привязанного к дереву тополя канатом.
Сегодня мы решили забросить снасти с пристани.
— Хорошо-то как! — Генка громко задышал открытым ртом и стал раздеваться.
Я снял рюкзак и расстегнул рубашку. Генка улыбнулся:
— Рассупонивайся, я окунусь, и приступим. У пристани яму выкопали, чтобы катера, причаливая, дна не касались. В яме рыба. Понял?
— Угу, давай быстрее.…
Первого леща я поймал в шесть часов ровно и заорал. Я орал и думал о сердце; я с детства прислушиваюсь к сердцу. Колотилось сердце бешено! Вот чёрт, думал я, накручивая лёску в катушке спиннинга, оно точно сейчас остановится, и тогда — на кой мне эта рыба?!
— Генка! Иди же!!! — продолжал я звать дядьку.
Гена подошел:
— Чего ты орешь?
— Сорвётся!
Он подвёл под леща сачок, нагнулся и вытащил рыбу на пристань. Лещ блестел на солнце золотой доской! Я был счастлив! Мы сняли леща с крючка и чуть не уронили в воду. Я придавил рыбищу ногой.
— Погоди… — Гена достал топорик.
— Давай ты.
— Ты поймал, ты и стукай.
Пришлось.
Второй лещ клюнул сразу же за первым, на тот же крючок. На ту же наживку, на кукурузу. На этот раз я не кричал. Генка сам прибежал ко мне и помог достать второго. После этого клевать перестало. Прошёл час. Мы разозлились друг на друга, что больше не клюёт. Прибой, от которого причал покачивало, нагнал дремоту.
— Давай отдохнём? — спросил я Генку и намочил волосы.
— Действуй.
На полу я расстелил полотенца. Первый катер из города отпустил на берег пассажиров. Мы прилегли на полотенца, подложив под голову рюкзаки, и закрыли глаза. Хорошо бы опять забросить, думал я, но было неохота двигаться.
— Тесто подсохло и рассыпается, — пробормотал я.
— Намочи. Гена с закрытыми глазами еле шевелил губами.
— Чуть-чуть намочи, — повторил он ещё раз и повернулся на бок.
— Ты спишь?
Он не ответил.
Железный пол причала от солнца нагрелся так, что лежать на нём сделалось невозможно. Генка проснулся, попил воды, а потом искупался.
— Может, пойдём?
Генка, охая, на цыпочках подбежал ко мне.
— Пошли. Сегодня ничего больше не будет.
Мы собрали вещи и, посмотрев друг другу в глаза, засмеялись.
— Ничего не забыли? – спросил я Гену.
— Да вроде… всё с нами…
Буксир, тянувший баржу, груженную брёвнами, закрыл собой противоположный берег.
— Хорошо-то как! Смотри, чайки на брёвнах сидят, — сказал я ему, — все смотрят в сторону Киева.
Генка отдал мне рыбу.
— И чего туда смотреть?
— А куда смотреть?
— На воду лучше смотри.
— Зачем?
— Блестит она и красивая… Генка надел рюкзак, и, взяв на ветке нашу рыбу, подтолкнул мне в спину, сказал:
— Шнеля! Биттэ! Шнеля!
Мы спустились с причала по трапу на берег, закатали по колени штаны и зашагали друг за дружкой вдоль дачных заборов, как гномы в мультфильме американца, там черт знает кого придумавшего.

578365_599494436744935_306562826_n

У меня с Геной разница в возрасте тридцать лет, он с детства настаивает на том, чтобы я говорил ему «ты». Это Гена прозвал меня «Солнцем» за моё круглое лицо, купил «взрослый» велосипед и подарил на день рождения Ингу, мою первую собаку. Мальчиком Генка был разведчиком у партизан. После войны приехал из Немирова в Киев. Поступил в консерваторию, пел басом. Женился на тёте Ане, у них родилась Ленка, моя двоюродная сестра. Бросил консерваторию, развёлся, поступил в художественный институт, на живописное отделение. Женился во второй раз на тёте Вале. Бросил художественный институт и начал работать на заводе, зарабатывать деньги. Как высококлассный слесарь он владеет личным клеймом для своих каких-то сложных изделий.

Я люблю называть себя сусликом, когда хорошо на душе.

Когда мы вдвоём, Генка обожает развлекать меня историями из книжки, которую (клянётся, что это правда) пишет. Вот и сейчас, пыля босыми ногами, он вынул из коробка спичку, надкусил её и, прищурившись, приступил к рассказу. Рассказ назывался: «О Спичке, которая мыслила себя Человеком».

— Солнце, слушай правду! — хмыкнул мой дядя и начал. — Жил дядька, похожий на такую вот обыкновенную спичку. Второй дядька, похожий на сельскую печку, в которой всегда сгорает такая вот обыкновенная спичка, говорит дядьке, похожему на эту спичку: «Поезжай на север, люди на севере несчастливые, ты должен помочь, ты — спичка, согреешь».
Я прервал его:
— Почему Печка командует?
— Почему-почему — потому! Не перебивай, слушай дальше. Спичка дал слово Печке плыть в лодке на север, но уплыл на юг. «На юге солнце горячее горячей печки!», подумал Спичка и решил слукавить, обмануть. Печка, знавший всё-всё о спичках, улыбнулся: «Ещё пожалеешь, дурачок!»; он отломал веточку от куста, под которым сидел, и стал резать её ножиком. Спичка утонул сразу, у берега, и его проглотила Рыба. «Умираю!» — сказал себе Спичка, теряя сознание во рту Рыбы. Но не так всё оказалось просто. Внутренности в Рыбе, оказывается, шевелятся и «звучат».
Гена поднял лещей над головой:
— Думаю, вот эта наша рыба, которая побольше, и съела спичку. Я остановился. — А звуки в рыбах на что похожи?
Генка оторвал лист лопуха и прикрыл им голову от солнца: — В рыбе звучит музыка Петра Ильича Чайковского! За это ручаюсь, — и продолжил. — Спичка не умер, по главной кишечке он дошел до головы, спустился по лесенке, открыл дверцу в рыбью голову, в которой глаза оказались большими круглыми окнами. И стало всё так хорошо видно, что делается под водой… А там такое! Женчик, тебе этого лучше не знать, что там такое! Короче, Рыба выплюнула Спичку на берег, где Печка уже целый час стругал прутик, сидя на песочке всё под тем же самым кустом. «А? Ты уже вернулся?» — Печка нисколько не удивился встрече. «Что ты здесь делаешь, Печка?» — Спичка почувствовал опасность. «Палочку обрабатываю». «Зачем?». «Это мой секрет». «А я теперь как?» «А ты мне больше не интересен». Взял Печка Спичку двумя пальцами и швырнул просто так, куда Бог пошлёт. От спички, найденной на подоконнике в парадном дома на улице Саксаганского, прикурил сигарету друг моего друга, грузинский художник. Рассматривая на ладони останки того, что считало себя человеком, грузин хмыкнул и мелом нарисовал на стене очертания голой тётки, докурил сигарету, приклеил окурок тётке вместо… ну неважно чего, и пошёл смотреть по телевизору футбол. Это всё. Вопросы?
— А что бы случилось, если бы Спичка выполнил просьбу Печки?
Гена отложил лопух:
— Тогда бы Спичка понял: нет ничего хуже в жизни, чем случайные знакомства. Ты понял?
Я махнул рукой, ничего не поняв:
— Давай передохнём. Генка хлопнул в ладоши и остановился: — Минуточку, я сейчас. Солнце, смотри, это тебе сюрприз.

Мы сложили на землю рюкзаки, сачок, рыбу, спиннинги. Я присел на корточки и стал ждать. Генка расставил ноги, выпрямил спину, поднял руки над головой и проделал передо мной гимнастические упражнения из фильмов фашистской немки Лени Рифеншталь. У него это классно получилось! Генка на руках прошёлся по кругу, высунув язык от напряжения; потом встал на ноги, запустил руку в волосы и заорал:
— Скво будут довольны нашей добычей! Рыбы хорошая добыча! Да?!
Я подпрыгнул от счастья, как щенок! — Да! Скво будут просто счастливы от нашей добычи! Но откуда ты знаешь такую гимнастику?
— С Валькой в Доме Кино запрещённый фильм смотрели, но это тайна, никому не говори. Классная гимнастика — душа отдыхает.
Генка снял рубашку и замахал руками:
— Сон рассказываю. Представь себе: Kосмос — это жидкое тесто. Представил? Если Бога представить похожим на человека, что абсолютно запросто, так написано в Библии, то, что станет делать Бог, взяв в руки тесто?
— Мять, что же ещё?
Генка с удовольствием понюхал свои руки:
— Правильно, и что тогда получится?
— Или ничего, или шар.
— Правильно! Все планеты вокруг нас круглые. Почему? А потому, что их кто-то вначале мял. Вопрос: Кто? Ответ: Бог. Планеты круглые от рук Бога. Вопрос: Бог, значит, есть? Ответ: получается, что — да!
— Потрясающе!
— Мне это приснилось на пристани. — Потрясающе!
— Ага, мне тоже нравится!

580477_599091186785260_2007826518_n

Когда мы пришли домой, на даче все ещё спали, кроме отца. Папа брился в пристройке к туалету допотопным бритвенным станком, глядя в зеркальце и переминаясь с ноги на ногу. Бритву, металлическую пластину, каждый раз нужно было точить в гранёном стакане, елозя бритвой по стенкам. Папа нас не заметил, он слушал радио и надувал щёки, стараясь не порезаться. Радио шептало папе о спутнике в космосе. Генка, отдав рыб, пожал мне руку и ушёл к себе. Паутинка, слетевшая с крыши дома, пощекотала лицо и плечи. Я улыбнулся и сказал себе: «Как же это всё замечательно, суслик ты мой милый, когда утро, рыбы и лето!». Я люблю называть себя сусликом, когда хорошо на душе.

Копенгаген гинеколог; он перенёс два инфаркта, он курит, он пьёт водку.

На веранде я попил воды из ведра. Инга улыбнулась мне, высунув большой язык. «Дрыхнут?» — спросил я овчарку. «Да», — ударом хвоста об пол ответила Инга. На Генкином крыльце появилась полусонная тётя Валя в полотенце, накрученном на голову. Вышла из беседки заспанная Буня, поздоровалась с Валей и попросила воды. Валя сходила в дом и принесла ей полный стакан воды. Они о чём-то поговорили. Мама вместе с Юликом спустилась по лестнице во двор; зевая, она расчёсывала волосы на голове моего брата. Я сказал маме:
— Ма, две рыбы! Большиие! — Хорошо, — сказала она и закрылась в уборной. Я ушёл в дом. Уснуть не получалось. Я слез с кровати, отжался от пола и вышел во двор. Мама в миске чистила лещей.
— Помочь?
— Иди, ради Бога. Позову, когда надо будет.

От нечего делать я пополз на четвереньках за Ингой во двор к Музыкам (фамилия Генки). Тётя Валя, слушая «Маяк», варила на газовой плиточке кофе. Запах подгоревшего кофе перебивал аромат Буниных цветов. На соседних участках стучали молотками. С тётей Валей мы потёрлись носами. «Мурр», — прошептала она мне. «Мяу-у», — ответил я ей, изображая кота. Мы так играем.
Кусты сирени, разросшиеся за лето, закрывали ветками веранду.
— Как дела?
— Мы рыб поймали.
— Знаю, молодцы.
Из погреба, прямо перед окном, торчала чёрная вентиляционная труба, на которой Юлик мелом написал слово «волос».
— Солнце, принеси воды! — крикнула мне мама с нашего участка.
Взяв у тёти Вали печенье из тарелочки, я поплёлся на свою дачу.
Мама что-то внимательно рассматривала в рыбьей голове — Смотри: в жабрах пиявка. Неси воду. Живее! — Только не надо орать!
— Иди уже.
— Иду.

За питьевой водой нужно было идти к соседу Копенгагену. Он всё лето живёт на даче с пуделихой Ладой и имеет колодец, а не колонку, как все мы. Вода из колодца вкуснее, она не отдаёт железом. Родители Мишу называют «Копенгагеном», потому что Миша мечтает эмигрировать в Данию и не скрывает этого. За честность Мишу родители уважают и часто приглашают на обед. Копенгаген гинеколог; он перенёс два инфаркта, он курит, он пьёт водку. Миша очень хороший человек.

Соседа дома не оказалось; я набрал ведро воды, закрыл крышку колодца и наступил на ветку крыжовника. Было очень больно, я даже попрыгал на одной ножке, чтобы боль чуть отпустила. Возвращаясь домой, я хромал и чертыхался.

Поставив на табуретку ведро, я получил от мамы белый рыбий пузырь и поцелуйчик. День сегодня будет долгим, к вечеру и не вспомнишь, каким было это утро на речке, думал я, но рыбий пузырь изменил ход моих мыслей.
— Зачем он мне? — спросил я маму. — Брось в корыто. Понаблюдай. Пузыри не тонут.
— Ты что, забыла, сколько мне лет? — Пузырь твой! И надень обувь. Не ходи босиком. — Слушаюсь! — я не стал продолжать бессмысленный разговор.
Мама, забрав миску с порезанными на куски рыбами, ушла на кухню. — Жарко, — сказала Буня, она сидела на стульчике в нашей кухне, рядом с окном, — хоть бы дождик пошёл.
Моя мама улыбнулась своей маме. Они помолчали.
— Ладно, пойду к себе.
Буня поправила платок. — Обедаем вместе. Генке с Валей скажи.
— Посмотрим. — Не посмотрим. Рыбы вон сколько! Что с ней делать? — Посмотрим, говорю. — Ты чем-то расстроена? — Ты знаешь, кто на чердаке со вчерашнего дня спит?
Мама вытерла руки о фартук.
— Кто? — Любаша. — Хутор-баба? — Он её ночью на такси привёз. — Так Валька же дома. — А ты ему скажи об этом, может, тебя послушает. Совсем совесть потерял. Я всё это подслушивал, ковыряясь иголкой в пятке, доставая колючку крыжовника.
Из чердачного окна заспанный Генка крикнул в нашу сторону: — Ма, ну что ты хочешь, а? — он не боялся, что его услышат. — Ну что ты хочешь?! Что ты ей всё это говоришь? Мама, иди домой!
— Она сестра твоя! Некому больше говорить!

Буня, пройдя мимо, даже не глянула в его сторону. Я тоже вышел на улицу из кухни. Инга лежала под деревом, и её уши, как цветы в вазе с широким горлышком, торчали в разные стороны.
— Ма, а о ком это вы с Буней сейчас разговаривали? Я погладил Ингу и убрал «козявки» из уголков её глаз. — Займись пузырём и не встревай. — Что, спросить нельзя?
— Нельзя! Я хмыкнул. Можно подумать, я не знаю! Все это знают: у Генки есть любовница, директор общественной столовой, которую он прячет на чердаке по выходным, даже когда Валя на даче. Ещё я знаю, что эта женщина называет себя не «хутор-баба», а «хутор-дура», и пора уже понимать и маме, и бабушке, какая это большая разница.

Так я подумал, а Инге сказал: — Пошли уже! Хватит валяться! И мы пошли, с моей замечательной собачьей сестрой, по нашей улице пошли, искать йод у соседей для расковырянной, чёрт возьми, лично моей пятки.


читать на эту же тему