Воспитание чувств Евгения Сидорова и экономика аффекта в государстве всеобщего благосостояния

BizarPreview1

«Внимание, вы имеете дело с лекарством. При сохранении симптомов или возникновении побочных эффектов обратитеcь за советом к врачу или аптекарю», трилогия Андрея Иванова, рассказывающая о жизни беженцев, абсолютно точно нуждается в подобном напоминании. «Путешествие Ханумана на Лолланд», «Бизар» и «Исповедь лунатика» это не просто трехкратная доза аспирина, принимаемая воскресным утром после вечеринки. Это ядовитый коктейль, созданный для борьбы с раком четвертой стадии, агрессивная химиотерапия, в ходе которой у пациента вполне оправданно может возникнуть вопрос, а не лучше ли было бы все оставить так как есть.

Среди обычных побочных действий могу назвать гнев (почему я, высокообразованный, придерживающийся левоцентристских взглядов  гражданин общества всеобщего благосостояния, должен терпеть постоянные обвинения в лицемерии, бесчувственности, избегании неприятных контактов при помощи бюрократии, а также в том, что под маской сочувствия я скрываю жажду власти?), подавленность (сколько еще трагических персонажей на страницах произведений Иванова мне предстоит встретить? до чего ожидающие высылки беженцы смогут унизиться, сколь многие герои окажутся лицом в говне или ради пачки сигарет на панели?) и утомление (зачем писать 1082 страницы, если на последней из них все персонажи такие же больные, неудачливые, отчужденные и ранимые, как на первой?).

Эту трилогию стоит читать не вопреки эмоциональной сложности произведений, а именно из-за нее. Игра с эмоциями — ключевая функция работ Иванова. Сам писатель подтвердил в одном интервью, что его романы не из легких: «Многие после прочтения „Ханумана“ физически заболевают, и это наиболее естественная реакция на мою книгу: телу плохо из-за того, что пришлось пережить душе». Точно так же физические страдания усиливают душевные переживания главного героя трилогии Евгения Сидорова, которого друзья называют Юджином. Юдж не просто живет в коммуне хиппи Хускего, он постигает там «конечность всего живого» острее, чем когда-либо; пронизывающий его холод — это не только сырость старого замка, это мистический инородный предмет, который «просочился извне сквозь какую-то щель в мирах и, поскольку подвернулся замок, закрался в него, как червь в ножку гриба» («Исповедь лунатика. Романы». Авенариус, Таллинн 2015, стр. 113).

 

couv-HANUMAN

 

Депрессия и постылость — его постоянные спутники. Временами Юджин все же позволяет себе поддаться безудержному энтузиазму своего индийского друга, афериста Ханумана и, на первый взгляд, безграничной привязанности своей возлюбленной, литовки Дангуоле.  Познание, эмоциональная сложность в выстраивании отношений со своей средой — это наиболее важный вопрос для Иванова, и именно он является ключом к пониманию социальной критики его произведений.

 

Это вдохновленные жизнью автора плутовские романы, в которой через изображение страданий отвергнутых обществом политических и эмоциональных беженцев возникает в равной мере наполненная критикой и сопереживанием картина сегодняшнего общества всеобщего благосостояния.

 

 

Так о чем же эти книги? На первый взгляд, в них нет ничего нового: в самых общих чертах стиль трилогии, выбор тем и критическая  точка зрения знакомы нам по таким романам, как «Тропик Рака» Генри Миллера и «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина. Это вдохновленные жизнью автора плутовские романы, в которой через изображение страданий отвергнутых обществом политических и эмоциональных беженцев возникает в равной мере наполненная критикой и сопереживанием картина сегодняшнего общества всеобщего благосостояния. В центре этих историй (с виду) персонажи-маргиналы, однако в своем отчуждении от людей и гонке за иллюзиями они совсем не отличаются от орудующих по другую сторону линии фронта «порядочных граждан».  

При этом дегуманизированное устройство современного общества Иванов описывает с исторической точки зрения в очень специфическом проявлении. В созданном им мире не доминируют, как в «Путешествии на край ночи», послевоенная экзистенциальная подавленность и крушение патриотических идеалов или, как в «Тропике Рака», кризис маскулинности в условиях чрезмерно цивилизованного Запада. Контекст трилогии Иванова — это постсоциалистическая Европа, территория, которая в 1990-е также оказалась между двух стульев: не совсем социализм и не совсем Европа. В подобном же шизофреническом положении оказывается и Юдж: датские полицейские никак не могут понять, что значит «лицо без гражданства», а его товарищи по несчастью не возьмут в толк, почему он, живя в лагере для беженцев, даже не пытается подать бумаги для получения международной защиты. То было время, когда в Прибалтике заправляла коррумпированная полиция и мафиозные структуры, но западные страны хотели видеть в этом более-менее защищенную демократию, где «нет и не может быть проблем. Из Прибалтики нет и не может быть беженцев. В Прибалтике даже лучше, чем в Скандинавии!» («Исповедь лунатика. Романы», стр. 299).

 

oblozhka AST

 

 

Выяснилось, что очень просто выглядеть щедрым благодетелем в 1983 году, когда, например, в Дании просили убежища 332 человека.

 

Кризис идентичности был тогда и у скандинавских государств всеобщего благосостояния. Их осознанно формировавшееся в течение десятилетий представление о самих себе, как о моральном компасе мира, вдруг треснуло из-за неожиданного наплыва беженцев из бывших соцстран, Югославии, Сомали, Эфиопии и Эритреи, Руанды, Ирана, Ирака и других горячих точек. Выяснилось, что очень просто выглядеть щедрым благодетелем в 1983 году, когда, например, в Дании просили убежища 332 человека. И намного сложнее в 90-е, когда с каждым годом добавлялось несколько десятков тысяч новых иммигрантов, для принятия которых не хватало ресурсов и политической воли.1 Парадоксально, но хоть в те годы приток людей из внешней среды и неслыханно возрос, победа капитализма в холодной войне, «конец истории» и общий экономический бум, как никогда ранее, способствовали игнорированию проигравших в ходе смены режима. Шопинг казался важнее солидарности, и говорить о «косметических дефектах» на празднике в честь победы считалось дурным тоном.

 

Хануман всегда что-то предпринимает, изобретает какую-нибудь новую схему, будь то открытие гей-бара «Chez Guevara» или спонтанная поездка в Германию за дешевыми сигаретами для перепродажи.

 

Таким был мир, когда мы впервые встречаемся с главным героем «Путешествия Ханумана на Лолланд» Юджем. Действие первой части трилогии в основном происходит на территории и в окрестностях лагеря для беженцев под названием Фарсетруп. Но Юдж на самом деле беженцем не является. Он родом из Эстонии и, возможно, его разыскивает Интерпол, но он тихо коротает дни в обществе иммигрантов, попадает в большей или меньшей степени криминальные передряги, курит в промышленных масштабах марихуану, постоянно впадает в глубокую депрессию и сам точно не знает, что ему в Фарсетрупе нужно. Его лучший и единственный друг Хануман, родом из Индии, по темпераменту абсолютная противоположность Юджа: Хануман всегда что-то предпринимает, изобретает какую-нибудь новую схему, будь то открытие гей-бара «Chez Guevara» или спонтанная поездка в Германию за дешевыми сигаретами для перепродажи. Боевой дух Ханумана питает мечта о Лолланде, расположенном в южной части Дании острове, по мнению индуса, огромного размера, это место, где «полунагие девочки извиваются в бассейнах, как нерпы… туда, где экстази падает в рот, как метеоры в зев океана. Туда, где музыка и буйство. На датскую Ибицу, на Лолланд!» («Путешествие Ханумана на Лолланд», Авенариус, Таллин, 2009, стр. 34).

Несмотря на амбивалентную концовку «Ханумана» у одноименного персонажа случается психологический кризис, и его накрывает отчаяние, а Юдж во имя спасения друга все же наконец-то начинает путь в сторону Лолланда товарищам не суждено попасть в землю обетованную. Напротив, Юдж позволяет своим спутникам вроде как не нарочно втянуть себя в различные махинации, отчего он все глубже погружается в гнилостный мир беженцев. В «Бизаре» падение Юджа продолжается  следуя за самым отталкивающим жителем Фарсетрупа Михаилом Потаповым, он попадает на остров Лангеланн, где помогает провернуть аферу, затем в коммуну хиппи Хускего и, в конце концов, в руки датской полиции, в миграционный центр «Сандхольм», психбольницу и другие места лишения свободы все это в постоянном сопровождении наркотиков, проблем со здоровьем и мучительных воспоминаний. Гиперактивный Хануман исчезает из поля зрения, вместо него появляется практически одержимая главным героем девушка Дангуоле. По мере сужения физического пространства вокруг Юджа читателю все больше открывается его внутренний мир: в «Бизаре» мы узнаем, почему он был вынужден в конце 90-х сбежать из Эстонии, а в «Исповеди лунатика» — что его ждет по возвращении на родину.  

 

И почему кажется, будто Юдж — единственный, кто ощущает всю тяжесть этого вращающегося на дикой скорости беличьего колеса страданий?

 

Можно исписать еще десятки страниц, перечисляя места, где происходит действие трилогии, но это никак не поможет понять терзающие Иванова вопросы. Юдж может проехать тысячи километров, стать посредником в наркоторговле или наняться паковать рождественские елки, но ему никуда не деться от одной и той же проблемы: как жить в мире, где большинство людей вынуждены вести себя не по-человечески, воровать, обманывать и отрекаться от самих себя только чтобы выжить и где просто факт твоего существования означает участие в этой производящей созданий без всякого человеческого достоинства системе? И почему кажется, будто Юдж — единственный, кто ощущает всю тяжесть этого вращающегося на дикой скорости беличьего колеса страданий?

Впервые Юдж осознает это, когда непосредственно обнаруживает, что знаменитое датское сельское хозяйство напрямую зависит от жителей лагеря для беженцев: «однажды во время облавы нам пришлось прыгать из окна и ползти в кукурузное поле, политое удобрениями. Там мы легли, затаившись, перешептываясь, как при бомбежке, и пролежали, пока менты не уехали. А удобрения были не только химические, но и натуральные (эко-натур-продукт), то самое дерьмо, которое копилось в специальных чанах возле кэмпа, это было говно азулянтов, тех же мусульман.И вот там в поле, лицом в говно, лежал я и думал, что столько дней по утрам я слышал, как смывает свое говно мусульманская нехристь, но не думал, что придется мордой в него лечь, и лечь только потому, что хотелось продлить эфемерное мое существование в этой стране. А стоило ли оно того? Стоило ли мое бессмысленное нелегальное существование в этом кэмпе того, чтобы ради этого лечь лицом в дерьмо мусульман? Да чье угодно дерьмо! Чье бы ни было! Какая разница, чье это дерьмо, когда ты в нем лицом лежишь! («Путешествие Ханумана на Лолланд», стр. 69).

Ни «сутулые старички, пугливо пилящие ножичком сосиску» («Путешествие Ханумана на Лолланд» стр. 1), ни подобное Юджу пустое место не в состоянии полностью избежать участия в прогнившей системе. В говне мусульман валяются все, с той лишь разницей, что в отличие от приличных граждан Дании Юджу не дают даже шанс вообразить, будто его жизнь каким-то образом благороднее и справедливее, чем она кажется из застенок лагеря для беженцев. Но разница эта несущественная. Временное проживание в борделе может вызвать в герое озноб, однако «раз уж такой содом тут идет, то какая разница! ты в дерьме по-любому   сколько бы ни притворялся, ты в дерьме! если тут дерут, сосут, насилуют, держат в подвале должников с кляпом во рту и скотчем на глазах, какая разница: ты в этом домике и знаешь об этом и ничего не можешь сделать, или ты в другом городе и ты опять же знаешь, что такое происходит в одном или в сотне подобных домиках где-то, и ничего не можешь сделать? какая разница? ты в говне по-любому! мы все в говне! все до одного в яме! Человек насилует человека, значит, человек  насильник. Я  человек, значит, я  насильник тоже» ( «Исповедь лунатика. Романы», стр. 207).

Будто бы распространившийся по всей Дании запах навоза намекает на реальные экономические процессы, которые складываются при взаимодействии легитимных датчан и беженцев. На Западе сложно найти отрасль промышленности, которая напрямую не зависела бы от рабсилы с юга, имеем ли мы дело с беженцами, работающими собирателями клубники на полях Юлланда, таксистами на улицах Копенгагена или производством электроники и одежды, которую скандинавские фирмы все чаще закупают в развивающихся странах, тем самым поддерживая те экономические и политические режимы, которые порождают огромные потоки беженцев. Иммигранты, включая беженцев, помогают европейским странам уравновесить стареющее население и становятся новыми налогоплательщиками, на воспитание и обучение которых не потрачено ни цента, но которые за счет рабочей силы и потребления в конечном счете существенно способствуют  экономическому росту.2

 

BizarPreview

 

Помимо этого Иванов указывает и на более глубокую, структурную зависимость между современным обществом и лагерем для беженцев. Последние необходимы базирующемуся на гражданских правах обществу всеобщего благосостояния не только с экономической точки зрения. Они составляют его основу: при помощи них определяются границы принадлежности к этому обществу. Философ Джорджо Агамбен называет такое положение «голой жизнью», которая имеет место на границе между жизнью политического субъекта и чисто биологическим, не наполненным социальным смыслом существованием. Беженцы живут словно вне пространства, где действуют законы, у них отсутствуют те права, которыми наслаждаются настоящие датчане, «марципановые куклы» («Путешествие Ханумана на Лолланд»). При этом власти Дании давят на беженцев больше, чем на кого бы то ни было. Вынужденно находясь за рамками обычного мира законности, в «чрезвычайном положении», беженцы тем не менее зависят от воли чиновников, испытывая на собственной шкуре суверенную силу в ее самом чистом проявлении. Более того, такое положение вещей неизбежно, если нужно дать определение полноценным политическим субъектам   народу Дании, особенно когда в эпоху позднего модерна базирующееся на понятии национального государства законодательство все хуже справляется со своими функциями. Поэтому Агамбен приходит к выводу, что «как прекрасно знают эмигранты и бандиты, ни одну другую жизнь невозможно назвать „более политизированной“, чем их собственную».3 По этим же причинам и невозможно избежать политического толкования трилогии Иванова.

 

Несмотря на то, что лагерь для беженцев является конституированной частью общества всеобщего благосостояния, он вырабатывает повсеместное отчуждение, которое должно быть невыносимым как для беженцев, так и для датчан.

 

 

Его романы указывают на следующий парадокс: несмотря на то, что лагерь для беженцев является конституированной частью общества всеобщего благосостояния, он вырабатывает повсеместное отчуждение, которое должно быть невыносимым как для беженцев, так и для датчан. При этом кажется, что только Юдж адекватно воспринимает данное положение вещей, остальные вокруг него продолжают потихоньку жить, медленно разваливаясь на части. И здесь проявляется сильнейшая сторона Иванова как критика современного общества это его калейдоскопный  взгляд антрополога, которым он окидывает встречающихся на пути Юджа людей. Странствия Юджа позволяют Иванову метко вскрывать те механизмы, которые учат датчан игнорировать созданную ими же бесчеловечность, а беженцев многообещающе обрамлять свое убогое прозябание. Жизнь в лагерях для беженцев питается не только за счет экономически-материальных рычагов, но и при помощи непростого воспитания чувств.

В первой части трилогии мишенью для критики служат миражи, не позволяющие беженцам увидеть абсурдность своего положения. Царящий в лагере Фарсетруп гнетущий беспорядок не остается незамеченным, он напоминает «вокзал, где далеко не для всех поездов были проложены рельсы; и не на все поезда, что пролетали сквозь нас, продавались билеты; и если все-таки какие-то и продавались, то было неясно, кем и как, и где кассы, или кто хотя бы кассир? И как всегда была неразбериха с расписаниями…»  («Путешествие Ханумана на Лолланд», стр. 30).

Но, несмотря на это, большинство жителей лагеря находят для себя какую-нибудь идею фикс и ради нее копошатся изо дня в день, маленькую мечту, которая поддерживает в них надежду.  Воплощением платонического идеала этого миража является Америка, про эту мечту Юдж говорит так: «Американский синдром в среде азулянтов — самая распространенная болезнь вообще» («Путешествие Ханумана на Лолланд»). Америка это место, противоположное лагерю для беженцев, где ничто не ограничивает свободу, где раса, пол и гражданство не играют роли, где индийский аферист может на раз стать предприимчивым таксистом.

 

Мысли об Америке помогают беженцам эмоционально справляться с теми мелкими преступлениями, саморазрушением и предательствами, которые формируют их каждодневный быт.

 

На самом же деле ни один обитатель Фарсетрупа никогда не попадет, для начала, в реально существующую Америку. Да и в качестве грезы этот мираж бессильный: скорее это ритуал, чем истинное желание, всего лишь оправдание, чтобы в лагере для беженцев «плавно дрейфовать тут и иметь где-то там противовес, который бы оправдал все, что бы он тут ни делал!» («Путешествие Ханумана на Лолланд», стр. 117). Мысли об Америке помогают беженцам эмоционально справляться с теми мелкими преступлениями, саморазрушением и предательствами, которые формируют их каждодневный быт. Ведь во имя большой цели можно и погрешить немного. Только вот мечты об Америке довольно скоро замещаются более банальными желаниями: вместо земли обетованной они «готовы были в умеренных размерах социала довольствоваться и на скандинавской земле» («Путешествие Ханумана на Лолланд»).

Таким образом горячечная одержимость Ханумана Америкой вскоре сменяется мечтой о Лолланде, что одновременно кажется и реалистичнее, и смехотворнее. «Что такое Лолланд по сравнению с Манхэттеном или Калифорнией? С тем же Сохо. Да ты что! Не звучит. Не шокирует. Не впечатляет. Кому теперь ни скажи, что едешь на Лолланд,  все будут смеяться».

В конце концов нездоровая дисциплина лагеря подрезает крылья любым мечтам, безнадега настолько пронизывает это место, что даже во снах люди больше видят не бескрайнюю свободу, а лишь более достойный вариант жизни беженцев. Но, по крайней мере, они не замечают всю плачевность своего положения. Система работает.

Понятно, что лагерь для беженцев это не единственный институт, для поддержания которого необходимы подобные утопии. «Это ты тут шатаешься без дела, куришь, глядя в море, ссышь против ветра, в отличие от тебя каждый при деле: нашел партию, религию, цель в жизни. Никто просто так по свету болтаться не может должен быть шнур, к которому человек присоединен, как эта лампочка»  («Исповедь лунатика. Романы», стр. 342). Эта метафора очень рельефно обрисовывает эксплуатационную силу лежащей в основе рыночной экономики индивидуалистической идеологии «каждый сам кузнец своего счастья». В современном мире больше не нужно верить в то, что у каждого человека свое место в огромной цепи бытия и ему не стоит оттуда высовываться. Достаточно показать соблазнительную цель (удовлетворение ходатайства об убежище, дефицитный товар из Финляндии, формула счастья «жена-два ребенка-собака-дом в Виймси»), внушить, что все это находится на расстоянии вытянутой руки, только сам не плошай и что  ради такого стерпятся какие угодно жесткие притеснения в настоящем, даже если реализация мечты так же вероятна, как удар молнии ясным солнечным днем.4

 

Ради получения политического убежища Непалино не старается насочинять с три короба, он просто грустно констатирует, что он гомосексуал, и все.

 

Такого давления не выдерживают даже самые честные души, даже гей из Непала, которого Юдж хвалит за то, что тот остается верным самому себе. Ради получения политического убежища Непалино не старается насочинять с три короба, он просто грустно констатирует, что он гомосексуал, и все. Но когда и ему приходит отрицательный ответ из Директората, то и он сидит за печатной машинкой «по восемь часов день, не разгибая спины», посылает апелляции «в “Помощь беженцам“, департамент по делам о предоставлении убежища по гуманитарным причинам, министерство юстиции, министерство иностранных дел, институт взаимосвязи Запада и Востока, бюро по культурным урегулированиям конфликтных ситуаций на почве религиозных и национальных противоречий, своему адвокату, в кабинет омбудсмена, букинг-офис, общество защиты прав человека в странах с правовой незащищенностью, ЮНЕСКО» и куда только не («Исповедь лунатика. Романы», стр. 37-38). Демонстрируя перемены, происходящие с Непалино, строчащим апелляции, Иванов обращает внимание на явление, которое Мишель Фуко назвал бы дисциплинирующей функцией гуманитарных организаций: ни капли не уменьшая наплыв беженцев (от этого ведь как-никак зависит их существование), они в основном генерируют новые аффекты, надежды и чувство смирения, которые поддерживают жизнь в лагере для беженцев и отлично помогают их чем-то занять.5

 

Ни на секунду не принимает логику, согласно которой сортировка людей по их стране происхождения, гражданству и тяжести выпавших на их долю бед является гуманной или даже заслуживающей благодарности.

 

Если в «Путешествии Ханумана на Лолланд» Иванов рассматривает лагерную систему глазами беженцев, то в «Бизаре» читатель встречается с датчанами, которые должны оправдывать свое участие в этой кафкианской системе. Юдж, который прямо-таки на физическом уровне сопереживает страданиям беженцев из лагеря (если только не приглушает свои чувства гашишем или алкоголем), ни на секунду не принимает логику, согласно которой сортировка людей по их стране происхождения, гражданству и тяжести выпавших на их долю бед является гуманной или даже заслуживающей благодарности. После встречи с бюрократами из департамента миграции выясняется, что и они не желают взглянуть в глаза проводимой ими же жесткой сортировке. Бесконечное оформление документов позволяет им избежать ответственности, спрятаться при принятии решений за переводчиков, формальные анкеты, протоколы допросов и так далее, предлагая человеческое участие только в рамках легкой светской беседы перед началом процесса, нахваливая знание языка Юджа, в то время как последнего непрерывно мучает лишь вопрос о будущем его и его возлюбленной Дангуоле. «Увижу я еще раз ее или нет? Увижу или нет? Кто мог мне это сказать? Кто  конкретно кто  мог ответить на этот вопрос?» («Исповедь лунатика. Романы», стр. 205). Оказывается, ни один из десяти чиновников, с которыми Юдж встречается после ареста, подобные вопросы не входят в число их обязанностей.

Да и те чиновники, которым по долгу службы не избежать соприкосновения с миром беженцев, умудряются успешно держаться в стороне от них, что очень просто, учитывая крайне неравное распределение сил. В лагере Сандхольм у Юджа появляется друг Тяпа, инвалид, литовец, который из-за своей физической деформации оказывается на самой нижней ступени и при всяком возможном случае выражает свое недовольство сложившейся ситуацией. Внимание социальных работников действует на него опьяняюще, он постоянно требует все новых таблеток и угрожает начать голодную забастовку. Однако соцработники отказываются войти в его положение,  для них Тяпа  это все лишь очередное неприятное препятствие на их ежедневном пути бумагомарания. В конце концов именно Юджу приходится успокаивать Тяпу, что не способствует его хорошему отношению к социальным работникам: «Вот такие они! Находят более-менее вменяемого в толпе идиотов и на его совесть давят, чтоб он за них порядок для них же устраивал…» («Исповедь лунатика. Романы», стр 228). Но что тут поделаешь, ведь и главному герою хорошо известно, что именно в руки таких чиновников попадет его прошение об убежище.

И что самое ужасное, по мнению самих скандинавов, деятельность их департамента миграции это вроде как верх щедрости. Минимизировавшим количество контактов с ближними за счет экономической защищенности, всепроникающей бюрократии и социальной системы, систематически изолирующей неудобные элементы, скандинавам, по мнению Юджа, необходимо постоянное подтверждение, что в них нуждаются, что их скромные жесты по отношению к азулянтам это вопрос «жизни и смерти», они зависят от зависимости [беженцев] («Исповедь лунатика. Романы», стр 312).

Для беженцев же это означает возможность найти себе временного союзника адвоката или активиста, который из чувства азарта вместе с тобой начнет пытаться перехитрить систему. Только есть одно условие: настоящий масштаб страданий беженца должен быть скрыт от скандинава, он должен вести себя как человек, на самом деле являясь посаженной на цепь собакой, чей единственный путь к свободе это с мольбой во взоре заглядывать в глаза хозяину. Так что бесконечные «takk for hjelpen», давай не будем принимать это близко к сердцу и говорить об ужасных мелочах. Подобными оборотами беженец также должен владеть безупречно.

 

Хотя, конечно, переносить запах говна мусульман проще с позиции власти, чем когда ты в нем топчешься.

 

Именно такую калейдоскопическую картину разрушающегося общества всеобщего благосостояния и корректного поведения, правила которого должны усвоить как беженцы, так и датчане, дабы как-то поддерживать эту извращенную систему, создает Иванов на тысяче с лишним страниц. Cтоит отметить, что Юдж не злится из-за сложившейся ситуации, не ищет виноватых и не хочет, в отличие от Ханумана, разломать систему. У его мятежа отсутствует привкус классовой борьбы, он видит, что и для жизни датчан прежде всего характерно отчуждение от своей среды, хотя, конечно, переносить запах говна мусульман проще с позиции власти, чем когда ты в нем топчешься. И наоборот: ежедневно наблюдая за тем, как беженцы используют социальную систему, воруют и обманывают, он не обвиняет, а сочувствует: «Но боже мой, если б датчане могли хотя бы раз заглянуть в те сны, которые снились азулянту; если б они могли хотя бы раз услышать, как шумел поток сознания азулянта. Если б они могли понять, что это за турбулентная жуткая река; сколько в ней камней, сколько щебня, взвесей страха, как давит ил сплина… Если б датчане знали, как у азулянта болела голова, они бы им все простили, все, даже воровство» («Путешествие Ханумана на Лолланд»).

ivanov kuutõbise-pihtimus

Политическая сила произведений Иванова заключается в рельефности, с которой он рисует извращенную симбиозную зависимость общества всеобщего благосостояния и лагеря для беженцев, а также роль аффективной политэкономии в поддержании жизни этого союза.6 Граждане государства, а также беженцы, находящиеся в статусе homines sacer, могут сосуществовать бок о бок только в том случае, если обе стороны выучат, каким образом они должны друг к другу относиться, какие чувства для них обязательны, а какие запрещены. Беженцев учат одержимо надеяться, пусть на Америку или же просто на положительный ответ Директората; по отношению к чиновникам, активистам и другим живущим у бога за пазухой датчанам они учатся выражать благодарность и скрывать свои страдания. Датчане же учатся притуплять свои чувства, позволять взгляду не замечать ужасов лагеря для беженцев или же, заметив их, испытывать не отчаяние, а отраду. Эта аффективная работа распределена очень неравномерно: беженцам ох как непросто транслировать нужные чувства, и неправильное движение может стоить им достойной человека жизни, за датчан же большую часть работы выполняет бюрократическая машина, и самое худшее, что может случиться с оступившимися, это превращение в подобного мистеру Винтерскову чудака, основавшему в лесу коммуну хиппи.

Если трилогия Иванова успешно справилась со своей политической лечебной функцией, то последствия ее переваривания вызовут у читателя неприятные чувства.От полного отчуждения Юдж спасается благодаря друзьям Хануману и Дангуоле, а также постоянно записывая и интерпретируя свои приключения на бумаге. Читателю же этот результат воспитания чувств дает возможность перекалибровать свой эмоциональный мир. Иванов позволяет увидеть и прочувствовать, пусть и косвенно, страдания там, где ранее возвышался мощный колосс государства всеобщего благосостояния, и человечность там, где нас приучили замечать «нахлебников, которые и не хотят работать, при этом желая получить от общества все блага».7 На весах ни много ни мало, а  выход из этой ловушки государства всеобщего благоденствия, основанного на дегуманизации всех своих субъектов, в особенности же загнанных в статус «голой жизни» реальных или метаморфозных беженцев. Понятное дело, этот процесс не может не быть для читателя мучительным, не может не вызывать злобу, усталость и хандру. Это всего лишь указывает на то, насколько хорошо мы усвоили аффективные модели доминирующей системы. Пусть это клише, но литература, особенно в такой «пишущей» форме, как произведения Иванова, указывает путь в другом направлении развития мира.8 Только не стоит ожидать, что это лекарство снова сделает мир солнечным и живительным. До тех пор, пока существует современное государство, будут существовать и лагеря для беженцев. Может быть, лучшее, что тут можно поделать, это, как когда-то сказал Фрейд, «превратить истерические страдания в обычное ежедневное горе».9 Уже это будет большим достижением.

 

 


1. D. Coleman, E. Wadensjø, Immigration to Denmark: National and International Perspectives. Aarhus, 1999, стр. 166–170.

2.  I. Goldin, G. Cameron, M. Balarajan, How Migration Shaped Our World and Will Define Our Future. Princeton, 2012, стр. 162–186.

3.  G. Agamben, Homo Sacer. Перевод M. Кангро. Tallinn, 2009, стр. 197.

4.  Роль меритократического мифа в воспроизводстве крайне жестких иерархий хорошо описана американским антропологом на примере наркобанд: S. Venkatesh, Gang Leader For A Day: A Rogue Sociologist Takes To The Streets. London, 2008.

5. M. Foucault, Valvata ja karistada: Vangla sünd. Tlk M. Lepikult. Tartu, 2014, стр. 371–426.

6.  Об аффективной работе и ее роли в структурировании капиталистического общественного порядка писали многие феминистские критики. Для подтверждения аргументов, приведенных в данной статье, особенно важны следующие авторы: A. Hochschild, The Managed Heart: The Commercialization of Human Feeling. Los Angeles, 1983; D. Graeber, Dead zones of the imagination: On violence, bureaucracy, and interpretive labor. The 2006 Malinowski Memorial Lecture. Journal of Ethnographic Theory, 2012, kd 2, nr 2, стр. 105–128.

7.  M. Lender, „Bizarre“ Andrei Ivanov, 18.01.2015. http://maemaailm.blogspot.com/2015/01/bizarre-andrei-ivanov.html.

8. Какова ирония: рост популярности жанра романа считается одним из важных катализаторов создания современной системы прав человека. А ее отношения с национальным государством и лагерем для беженцев, мягко говоря, проблематичные. См. L. Hunt, Inventing Human Rights: A History. New York, 2008, стр. 35–69.

Влияние литературы на развитие эмпатии в обществе подчеркивают и более свежие исследования: D. C. Kidd, E. Castano, Reading Literary Fiction Improves Theory of Mind. Science, kd 342(6156), 18.10.2013, стр. 377–380.

Метафора «пишущей» литературы принадлежит  Ролану Барту: R. Barthes, Tekstimõnu. Tlk T. Lepsoo. Tallinn, 2007.

9. S. Freud, J. Breuer, Studies in Hysteria. Tlk N. Luckhurst. London, 2004, стр. 306.


читать на эту же тему