Беженцы: зачем нам все это нужно?

Морковка-или-Новый-год

Вечер пятницы. Мы пришли в гости к другу по случаю его дня рождения. Уселись за стол, наполнили бокалы, выпили. Не прошло и 15 минут с начала посиделок, мы даже салаты еще не успели на тарелки положить, а разговор наш уже забурлил вокруг темы эмигрантов, тон беседы стал повышенным. Именно этим мне запомнится лето 2015-го: невозможностью отвернуться от опосредованных войн, которые ведет не твоя страна, но ее партнеры по бизнесу, и невозможностью выбора между человечностью и страхом впустить в дом чужаков. Как нам с этим быть? Желая взглянуть на этот вопрос со стороны, мы попросили Ирину Захаровну Белобровцеву посоветовать к прочтению те литературные произведения, которые затрагивают тему беженцев в современной Европе. Помимо уже знакомой читателям ПЛУГа «скандинавской трилогии» Андрея Иванова («Путешествие Ханумана на Лолланд», «Бизар» и «Исповедь лунатика»), профессор Белобровцева назвала еще три романа. Совсем не простых для восприятия. Но таких нужных.

Михаил Шишкин, «Венерин волос» (2005)

Михаил Шишкин работал переводчиком для иммиграционных властей Швейцарии, которые рассматривали просьбы о предоставлении политического убежища. Власти пытались определить, какой рассказ подлинный, а какой случился с другим человеком или выдуман. Судьба самого переводчика (в романе «Толмач») и рассказы беженцев послужили источником для значительной части романа «Венерин волос». Как пишет известный критик Майя Кучерская, «бесконечные истории беженцев, просящих политического убежища, переплетаются, прорастают друг в друга — из современной Швейцарии действие переносится в Париж, Россию начала прошлого века или древнюю Персию — и сливаются воедино — в историю любви, без которой невозможен мир. „Венерин волос“ — один из самых ярких романов последних лет, соединяющий завораживающие языковые эксперименты и злободневность, дневники начала прошлого века и рассказы о русской революции, швейцарском рае и чеченском аде. Книга, объясняющая потаенный смысл литературы, да и любого написанного слова».


Весь мир — одно целое, сообщающиеся сосуды. Чем сильнее где-то несчастье одних, тем сильнее и острее должны быть счастливы другие. И любить сильнее. Чтобы уравновесить этот мир, чтобы он не перевернулся, как лодка.

Нет ничего временного — вот напишешь что-то случайно в детстве вилами на воде, подгребая упавший в пруд мяч, а окажется, что навсегда.


Михаил Гиголашвили, «Толмач» (2003)

Михаил Гиголашвили родился в Тбилиси, кандидат филологических наук, автор исследований, посвященных творчеству Достоевского. Ныне живет в Саарбрюккене (Германия), преподает в университете земли Саар. Роман Гиголашвили «Толмач» посвящен проблемам иммигрантов из бывшего Советского Союза. Насмешка над немецкой бюрократической машиной и над бывшими соотечественниками, которые всеми правдами и неправдами пытаются получить статус политических беженцев и заграничный паспорт, остается на удивление человечной, понимающей — скорее усмешкой, нежели насмешкой.

В своей рецензии на afisha.ru критик Лев Данилкин пишет: «монологи мнимых беженцев — главный материал романа Гиголашвили, гениального транслятора, запросто штампующего лазерные копии с любого микродиалекта русского языка; такого уха на устную речь не было в отечественной литературе со времен сорокинской „Очереди“. Весь этот клуб выдающихся джентльменов — чеченские боевики, дезертиры, коммерсанты, монахи, сумасшедшие, просто прохиндеи — изъясняется по-русски так многообразно, что будто пластинку с голосами диких зверей слушаешь: экзотика, ВДНХ акцентов, интонаций, лексик, фонетических особенностей. Романный трюк Гиголашвили состоит в том, что немцы получают от его героя монохромный белковый концентрат <…>; а читатели — такие же „бывсовлюди“ — лингвистическое мясо, сочащееся ржавой кровью, кишащее микрофлорой, пахнущее невообразимо <…> Два сюжета — черная комедия о Европе в состоянии либерального маразма и галерея лингвистических портретов — сплавляются в один роман через замечательно вырисованную фигуру рассказчика».

Книга вышла двумя годами раньше романа «Венерин волос», поэтому некоторые критики осмелились обвинять Шишкина в плагиате. Сам Гиголашвили заявил, что, по его мнению, сходство сюжета объясняется сходством судеб двух авторов-эмигрантов.


Шнайдер включил диктофон. Он четко спрашивал, Витас односложно отвечал. Шнайдер успевал на листе записывать даты. Картина такая: в школе учился плохо, был дзюдоистом, не хотел идти в армию, за что и посадили на три года; когда вышел, помогал матери на базаре, а потом опять попал под призыв, но на этот раз его не посадили, а предложили альтернативу: или опять сидеть, но теперь уже как рецидивисту-отказнику, или пойти в спецдивизию, где и добыча есть, и работа не очень пыльная. Пришлось идти воевать.
— На чьей стороне? — вежливо осведомился Шнайдер.
— На наш-шей! — возмутился Витас, не дав мне доперевести.
— Да, но кто это — «наши»?.. Вы же говорите, что родились и жили всю жизнь в Грозном?.. Кто же теперь для вас «наши»: чеченцы или русские? — улыбнулся Шнайдер.
— Рус-саки, конечно. Мат-тушка ж у меня русская… Умер-рла, правда… Ни род-дных, ни близких. Все пом-мерли. И хат-та порушена нах-х-ху…<…>
Выяснилось, что Витас служил в дивизии 00. Их забрасывали на парашютах в тыл врага, и они «мочили все, что шевелилось». Шнайдер не понял:
— Убивали?.. А если женщины или дети?..
— Баб… упот-требляли, а потом тоже моч-чили… — огрызнулся Витас.
— Это тоже переводить? — переспросил я у него негромко.
— П-прав, брат-ток. Не надо. Скажи: убив-вали, мол, только врагов род-дины.
Шнайдер попросил узнать, как ему платили, помесячно или за операцию? И сколько?
— За оп-перацию. По трист-та баксов на рыло.
— За участие или за убитых? — уточнил Шнайдер.
— По-всяк-кому, — буркнул Витас, уставляя оба глаза под стол.
— И сколько времени он так воевал? И где?
— Пять лет. В Чечении пог-ганой, — не дожидаясь перевода, выпалил Витас, а мне наконец стало ясно, что немецкий язык он понимает не хуже меня.


Петр Алешковский, «Рыба. История одной миграции» (2006)

Петр Алешковский — историк, прозаик, журналист, телеведущий. Роман «Рыба. История одной миграции» повествует о судьбе русской женщины, потоком драматических событий унесенной из Средней Азии в Россию. Прозвище Рыба, прилипшее к героине — несправедливо и обидно: ни холодной, ни бесчувственной ее никак не назовешь. Вера — медсестра по образованию и призванию, переживает несчастье за несчастьем, от изнасилования на заре юности до смерти сына и предательства всех любимых мужчин, стойко несет свой крест и не устает повторять слова своей немудрящей молитвы: «Отче-Бог, помоги им, а мне как хочешь».


Ура-Тюбе мы проехали медленно и чинно, как на параде, чтобы не вызвать подозрений, а как только город остался позади, дядя Степа снова припустил. Чудом не пострадали ни люди, ни машина — пробитое пулей лобовое стекло, четыре дырки в фанерном кунге не в счет — бандиты не ожидали сопротивления. Зафарабад проехали ночью, милицейский пост с приданным ему взводом солдатиков принял мзду и пожелал нам счастливого пути. Таджикистан остался позади.

Много раз потом я смотрела на карту, пыталась вспомнить, что и когда происходило в пути. Но все слилось, стерлось — пустые дороги, редкие попутные и встречные машины, люди, бензоколонки, телеги и трактора, волы, лошади, верблюды, отары овец, худые лисы на длинных ногах, провожающие нас настороженным взглядом суслики, застывшие у норок, и парящие в небе степные орлы. Готовка на кострах, вода из алюминиевых канистр, теплая, с привкусом металла, трясущийся пол, застеленный грязными матрасами, мои мальчики, возбужденные и смертельно уставшие, молчаливый Геннадий, Володя и дядя Степа, посменно сидящие за рулем, прибитые и подавленные дядя Костя и тетя Катя.

Котяевка — ничем не приметное село. Перевалив границу, мы затормозили у поста ДПС, высыпали из машины и, не сговариваясь, заорали: «Ура!». Патрульные гаишники даже опешили, но, разобравшись в чем дело, посмеялись вместе с нами, пожелали счастья и удачи. Ноев ковчег прибыл в Россию.


читать на эту же тему