Мехис Хейнсаар «Странствующий разум Лео Гидона»

Heinsaar Illustratsioon

1.

Жил да был в Тарту, на Философской улице, историк Лео Гидон, наделенный поистине блестящим умом. К слову, он живет там и поныне, но поскольку удивительные события, о которых пойдет речь, произошли уже порядочное количество лет тому назад, то позвольте мне все же начать словами о том, что…

Жил да был в Тарту, на Философской улице, историк Лео Гидон, чрезвычайно гордящийся своим умом. Но втайне он мечтал об уме не только блестящем, но и гениальном. Вот почему неустанно и самозабвенно шлифовал и оттачивал свой разум — доводил его до совершенства, загружая знаниями от античной философии до точных наук современности. И, наконец, Лео Гидон достиг желаемого результата.

Между тем, если возникает нечто, уже не просто блестящее, но воистину гениальное, то, как правило, этому сопутствуют совершенно непредвиденные осложнения. Таковы законы природы и никуда от них не деться, даже Лео Гидону.

И вот однажды гениальный разум Гидона пришел к заключению, что отныне вполне может мыслить самостоятельно, да и тесновато ему стало в голове этого умника. А поскольку Лео Гидон не слишком охотно покидал свою крошечную комнатенку, то его гениальный разум все сильнее ощущал потребность в свежем воздухе, ему все больше хотелось повидать мир.

Вот почему одним ранним утром разум выпорхнул пятью иволгами из левого уха Лео и вылетел через открытую форточку прямиком в теплое лоно осени. Для Гидона это, ясное дело, оказалось полной неожиданностью. Внезапно он перестал что-либо соображать, что вполне логично, ибо в его голове теперь было пусто. Часто-часто моргая, Лео выглянул в окно, быстро перевел взгляд себе под ноги, почесал за ухом и зевнул. После чего залез под стол и замер там наподобие лягушки, уставившейся на какую-нибудь букашку.

А в это время разум Лео Гидона уже миновал Тарту, перелетел через поля, через леса и, наконец, уселся пятью иволгами на придорожной раките в волости Вастсе-Куусте, откуда принялся наблюдать, как работают на поле сборщики картофеля. Эта деятельность ужасно понравилась разуму Гидона. Настолько, что он пятью голосами разной высоты запел на языке иволги — чтобы людям было веселее трудиться.

Гениальный разум Гидона полюбил сопереживать архаичным и физически тяжелым работам. И еще полюбил все, связанное с природой, странствиями и простором. Так тысячью осенних пауков он летал вместе с ветром над полями и лугами, а в кроне ели филином слушал тишину глубокой ночи. Тремя воронами следил он за кровельщиками, смолящими крышу, и могильщиками, роющими могилу, исследовал, как в стекольной мастерской выдувают стекло, как на металлургическом заводе разливают по литейным формам кипящую железную руду… А вот людей, пытающихся свой острый ум использовать с коварным умыслом и злонамеренно, он терпеть не мог. С такими он тут же вступал в единоборство.

Как-то раз странствующий разум Гидона десятью мышками залез в штанину одного выступающего перед селянами толстого очкастого политика, забрался ему в рот и волосы, за уши и подмышки, да так, что оратор с перепугу там же на месте лишился дара речи. Политика унесли на носилках и больше его никто не видел.

2.

А что все это время было с несчастным Лео Гидоном?

Просидев около суток под столом, он вылез, робко подкрался к окну и заглянул в щель между занавесками. Заметив сзади на стене собственную тень, профессор так испугался, что заплакал, в отчаянии обхватив руками свою бедную голову. Затем Гидон присел к столу, на котором лежала его недописанная докторская диссертация о рельефах эры мезозоя, но понять ничего не смог.

Он залез на крышу, оседлал трубу и заозирался на все четыре стороны света.

— Ау-у, ау-у-у! — звал профессор.

Седьмое чувство подсказывало, что он потерял что-то очень важное, но поскольку был теперь лишен разума, то и не знал, что бы это могло быть. Он обыскал и переворошил все в доме и вокруг, но, не найдя искомого, принялся обшаривать окрестные сады и дворы, с подозрением вглядываясь в каждого встречного и пытаясь заглянуть в чужие сумки. Зачастую он останавливал прохожего, будто хотел спросить его о чем-то, но сразу терялся и в замешательстве поспешно ретировался. Таким манером он добрался до универмага в центре города, где с усердием продолжил поиски той самой вещи, о которой ничего не знал, но которая была ему нужна позарез. Он искал ее среди костюмов, сорочек и теннисок, искал на полках с пластинками и в парфюмерном отделе, но когда продавщицы спрашивали, что он ищет, Гидон лишь беспомощно пожимал плечами, пытаясь сделать вид, что прогуливается здесь просто так. Поэтому вскоре его попросили покинуть универмаг, и бедному Гидону пришлось идти «туда, не знаю куда» и там искать «то, не знаю что».

3.

А что все это время делал странствующий разум профессора?

Разум Лео Гидона за этот промежуток времени уже перелетел на свалку, где превратившись из иволг в тощего пса, бродил по кучам мусора, выкапывал из-под земли падаль и с высунутым языком валялся на коровьих останках. Запах издохших животных действовал на него крайне возбуждающе.

Гениальный разум Гидона мог принять любой образ, если он был не крупнее собаки.

На следующий день уже в виде большого разноцветного попугая он сидел на плече одного бродячего музыканта. Так они добрались до маленького поселка на севере Вырумаа. Бродячий музыкант вошел в кабачок, где опопугаенный разум Гидона заметил у стойки устало поникшего плотника, и в его голове тут же созрело желание помочь этому мужичку.

Попугай немедленно превратился в виски, который бармен налил в стакан работяги, и затем, попав ему в глотку, проскользнул в утробу.

Сутки напролет жил теперь странствующий разум Гидона в брюхе плотника, пил крепкое пиво, ел жирную пищу, спал с его злющей, но красивой женой, поспособствовав тому, что она понесла в пятый раз. Но не за здорово живешь он бултыхался в плотнике!

Под воздействием гениального разума Гидона уже через три дня мужик набросал на бумаге конструкцию двери совершенно нового типа, на шестой день изготовил ее и отнес в патентный департамент. Там онемели от изумления. Ибо то, что они увидели, было не только дверью. Слегка перемонтировав ее на глазах чиновников, плотник из двери смастерил окно с видом на море, а при необходимости он мог перестроить дверь и в дачный домик для лилипутов с граммофоном внутри. Само собой на эту чудо-дверь мужику тут же выдали патент, так что уже в следующем месяце плотник с женой и их пятью детьми перекочевали в большой и просторный дом на берегу моря.

4.

А что же случилось с профессором Лео Гидоном дальше?

Спустя энное количество времени разум Гидона пятью иволгами возвратился домой, воняя несвежим пивом, мусорными свалками и картофельными очистками. Он щелчком внедрился обратно в мозг профессора и без промедления там задрых. Лишь через день в послеполуденный час разум очнулся.

Проснувшийся разум профессора был перевозбужден, ведь ему столько всего предстояло рассказать хозяину. Но для Лео Гидона этого оказалось многовато — свежий деревенский воздух, смрад свалок, угар литейного цеха — вдобавок ко всему он был в обиде на свой разум за его предательство.

Так и проспорили Лео Гидон и его гениальный разум до самого вечера, никак не могли договориться о степенях свободы каждого из них.

— Ты волей судьбы помещен в мой мозг затем, чтобы служить и подчиняться мне! — кричал Лео. — Ты должен поддерживать во мне огонь высшего духа, прибирать жилище в моей голове и стоять камердинером на дверях, чтобы праздные мысли и демоны не могли проникнуть внутрь. А что творишь ты?!

Надо отдать должное разуму Гидона, он изо всех сил старался вновь стать молчаливым и покладистым, преданным слугой своему хозяину, но хватало его ненадолго.

Из-за всего этого в жизни и рабочем ритме Гидона произошли изменения. Отныне, стремясь наиболее эффективно использовать те урывки времени, когда разум присутствовал дома, Лео Гидон вынужден был работать над продолжением научной работы на тему рельефов мезозойской эры в ускоренном темпе. В результате, если раньше работа писалась ясным и академическим стилем, то теперь гладкое и математически корректное изложение стало неровным и волнообразным. А такой стиль, в свою очередь, привел к тому, что постепенно научная работа все больше становилась похожей на поэзию, приобретая ее мелодику и ритм, построение предложений оказывалось все более нервным, напевным, и в атмосферу и природу эры мезозоя закралась рискованная романтика. Научно-исторический трактат Лео Гидона теперь можно было воспринимать скорее как продолжение поэмы «Труды и дни» Гесиода или, вернее, как ее далекую предысторию. Спеша и отбивая ручкой такт, писал теперь Лео свою поэтическо-научную докторскую диссертацию, ежечасно сознавая, что времени может оказаться в обрез. И он был прав. Рано или поздно разум Гидона вновь захватывала страсть к перемене мест.

— Мне надо лететь в Курамаа, — заявлял разум Гидона в самый разгар работы. — Полечу в Валка, Курамаа и Паневежис! — и таки улетал.

С этой поры по осени, когда с деревьев уже облетела листва, иногда можно наблюдать следующую картину: вечерами под окнами профессора Лео Гидона стоят студенты и благоговейно взирают вверх на великого ученого и поэта. В окнах виден беспокойно мечущийся Лео, видно, как он обеими руками сжимает свою несчастную голову, страдальчески взывая: «оо, разум, мой разум, почему ты вновь покинул меня!».

Эта картина наполняет души студентов большим и священным чувством.

С замирающим сердцем они в изумлении думают о том, какие все же невыносимые страдания выпадают на долю творцов и гениев.


читать на эту же тему