Маруся Климова «Профиль Гельдерлина на ноге английского поэта»

Портрет_Весь300!

Отрывок из романа

***
Главным достоинством Советского Союза было то, что его граждане называли себя «советскими людьми». На Западе ими занимались советологи, а такого понятия как «русофобия» в то время вообще не существовало.

Суть советского заключается в отрицании всего русского. Точно так же, как постмодерн является отрицанием модерна, например. Неслучайно ведь все началось именно с революции, которая на протяжении семидесяти лет существования СССР фактически не останавливалась. Кроме того, русский человек ленив, а советский обожает труд — и так буквально во всем, вплоть до возрождающихся ныне обшарпанных вонючих столовых… Поэтому стремление именно советских по духу людей начать называть себя русскими и режет так сейчас слух, причем почти в прямом смысле этих слов. И они, думаю, прекрасно это чувствуют, поэтому и ловят кайф, доставая таким образом более полноценных личностей.

Ясно, что каждому недоумку, к примеру, который видит меня, сразу хочется быть хоть в чем-то на меня похожим — я давно это заметила. Вот они и причисляют себя к «русским». По другим качествам пока не решаются, видимо, но тут нашли формальную зацепку. И меня это, естественно, раздражает, так как никому не интересно, чтобы тебя отождествляли с неполноценными недоразвитыми существами. Я бы лично предпочла от них максимально дистанцироваться. Но как? Может быть, начать называть себя «советской»? «Ведь ты же советский человек», — поощрительно говорил доктор Маресьеву, отплясывавшему на деревянных ногах, в фильме про настоящего человека. А я чем хуже? Тогда эти придурки увидят, как я горжусь собой в новом качестве, и тоже переименуются в советских. И тут я возьму да и скажу, что на самом деле считаю себя русской. И они обломятся. Они же дебилы.

***
Советских деятелей искусства, помню, клинило на дуэли Пушкина с Дантесом. Как он отважно вступился за честь своей жены и, даже истекая кровью, изловчился и выстрелил в своего обидчика. Правда, попал в пуговицу, но все равно не промахнулся, а ему просто не повезло… Таким образом Пушкин пополнил галерею героев, хотя и был поэтом, но занял почетное место рядом с Александром Матросовым, Буденным и другими отважными личностями, служившими примером подрастающему поколению.

А мне кажется, что Хармс, например, практически всю свою сознательную жизнь проведший в крайне враждебном окружении, состоявшем, в том числе, и из поклонявшихся Пушкину советских писателей, но не изменивший своему призванию и сохранивший верность традиции великой русской литературы, продемонстрировал куда большую отвагу и мужество. Это же все равно что плыть в открытом океане, где совсем не видно берега, среди акул и крокодилов, без каких-либо перспектив и надежды на спасение, но все равно не дрогнуть и не отказаться от выбранного курса. Вот это — я понимаю — герой! Если такое определение вообще можно применить к поэту, конечно.

***
За всю свою жизнь ни разу еще не сталкивалась с русофобией. И это тем более удивительно, что само это слово в последнее время стало звучать постоянно. А поскольку с обозначаемым им явлением мне пока встречаться не доводилось, то я определенно могу сказать, что оно само по себе, в отрыве от всякой реальности, крайне гнусное. Услышишь его и сразу испытываешь легкий приступ подступающей к горлу тошноты. Вот если бы я, к примеру, занималась разведением жаб, то, скорее всего, через какое-то время их бы даже полюбила и исполнилась к ним сочувствием. Могу себе такое представить. Стояла бы у калитки и смахивала набежавшую слезу, глядя, как автомобиль заказчика увозит по пыльной дороге очередную партию этих квакающих и трепыхающихся в пластиковых контейнерах существ, предназначенных для лабораторных экспериментов. А в данном случае никакое привыкание не помогает — как услышишь про «русофобию», так сразу и тошнит. Жалею даже иногда, что у человечества не появилось до сих пор специального высокоточного оружия, чтобы иметь возможность отстреливать слова отдельно от людей. Я бы с удовольствием этим занялась. Причем исключительно из гуманных соображений. Поскольку стоит лишь тому или иному человеку открыть рот и произнести это слово, как он тут же перестает для меня существовать, то есть, по сути, совершает метафизическое самоубийство…

Не знаю, кто и когда первым это слово употребил, да это и неважно. Реально, думаю, оно могло войти в обиход только в среде советских писателей, озабоченных сохранением своих привилегий. Больше мне как-то ничего в голову не приходит. А тут для полноценного разведения подобных лексем сложились совершенно уникальные условия, которые так удачно в одном месте и в нужных пропорциях совпали: количество выпавших осадков, долгое отсутствие морозов, плюс пищевые отходы и разлагающиеся тела, сваленные в одну кучу. Словам, мне кажется, как и всему живому на Земле, тоже требуется вполне определенное природное окружение. Удавы водятся в джунглях, а черную икру французы, по-моему, только недавно научились выращивать у себя в бассейнах. Хотя при таких космических ценах на нее, ее производство давно бы уже распространилось по странам и континентам, если бы все было легко. Во всем, что касается бабок и жратвы, люди обычно прекрасно врубаются, что необходимо предпринять. Вот и со словами все далеко не так просто.

С этой точки зрения, если бы Библия была не собранием нравоучительных басен, а по-настоящему научной и глубокой книгой, то она должна была бы начинаться с фразы: «Вначале были влага и гниль, и из них появилось Слово».

***
Бывает, люди находятся совсем рядом, а между ними — целая пропасть. На бытовом уровне в такой ситуации чаще всего оказываются родственники, а так, самый яркий пример, по-моему, — Хармс и Введенский. Хармс был поэтом законченных форм и смыслов, а Введенский пребывает где-то уже по ту сторону, и его знаменитая «Элегия», в частности, представляет собой пустое бренчание словами.

Однако присутствие Хармса придает и фигуре Введенского некоторую осмысленность. Поскольку они принадлежат к одному течению, общались между собой, а большинству читателей в детали обычно вдаваться просто некогда. Так что Введенский в этом отношении неплохо устроился, отвернувшись от всего земного лицом к туманной и загадочной вечности. А Хармсу приходилось при жизни постоянно рисковать, как бы балансируя на краю пропасти, так как мир законченных форм и смыслов — это еще и царство банальности и очевидности, где обычно лучше всего себя чувствуют жизнерадостные олигофрены типа Маршака.

Не то чтобы меня как-то особенно раздражал Введенский. В его личности нет какой-то особой патологии, в отличие от того же Хлебникова, например. Но мне немного обидно за Хармса, который все-таки сам создавал что-то новое, а не пользовался тем, что уже и так существовало до него.

***
Пушкин сделал все, чего не должен делать поэт: имел неприличное количество друзей, женился, обзавелся кучей детей, пренебрежительно отзывался о женщинах в частных беседах и посвящал им жеманные стихи, противопоставлял гениальность злу и сам пал жертвой, защищая добродетель… Но этого мало. Начав с романтизма, под конец жизни он пришел к реализму, то есть фактически совершил эволюцию от возвышенного к низменному.

Подобная странная перевернутость его поступков, поведения, образа мыслей и жизненного пути невольно пробуждает в моей душе страшное подозрение. Может быть, он был сатанистом?

***
То, что одна из самых известных книг французского структурализма называется «Сырое и вареное», указывает, что даже представители этого крайне формализованного и сосредоточенного на объекте исследований течения так и не сумели до конца завуалировать свое тайное пристрастие к жратве и таким образом продолжили старую как мир традицию символизма, восходящую к известным стихам «О закрой свои бледные ноги» и другим шедеврам декадентской поэзии.

Неважно, что эта книга посвящена индейцам — пусть бы она описывала инопланетян, — но, живи ее автор, к примеру, в России, он наверняка озаглавил бы ее «Тупое и острое».

***
Религия — это недоискусство. Храмы — еще куда ни шло, и то уже устарели. А все остальное — полный отстой. И особенно литература: самые известные авторы типа Августина писали о птичках и любви. Большинства я не читала, но меня как-то и не тянет. Зачем, если есть куда более полноценные личности? Я, к примеру, когда пишу, совершенно не думаю, попаду ли я потом за свои слова в рай. А религиозный писатель все время прикидывает, что ему за это будет. Ну, ему-то, может, потом что и отломится, однако читатели вряд ли извлекут из его книг какую-нибудь полезную для себя информацию. Зато я в общении с читающими меня людьми совершено бескорыстна, но это, как я заметила, мало кто ценит.

Правильно все-таки говорят, что ни одно доброе дело в этом мире не остается безнаказанным. Я в этом много раз уже могла убедиться на собственном опыте.

***
В советские времена коммунистов почему-то клинило на ошибках. Стоило где-нибудь в программке ТВ, к примеру, случайно написать «Мелодии врагов» вместо «Мелодии друзей», как разгорался страшный скандал и виновника как минимум увольняли. И это странно. Ведь советские руководители были марксистами, а не фрейдистами.

Книги тогда тоже проходили тщательнейшую корректуру и редактуру, по которым многие читатели в девяностые даже испытывали сильную ностальгию, поскольку такие специальности, как редактор и корректор, в то время улетучились как класс или же, по крайней мере, утратили свое былое величие и значение. Впервые за долгие годы авторы стали смотреть на них даже несколько свысока. И это тоже странно, потому что еще совсем недавно редактор фактически выполнял еще и обязанности цензора, и все писатели трепетали и плохо спали по ночам перед встречей с ним.

А вот до революции в издательском деле царила и вовсе полная анархия: небрежные макеты, повторы, перекошенные столбцы, обрывы страниц, произвольная орфография и еще более вольный синтаксис. Помню, в юности, когда я приходила в Публичную библиотеку и брала в руки какую-нибудь старую книгу, я как будто отдыхала душой от царившего вокруг утомительного порядка.

С тех пор я на всю жизнь полюбила ошибки и всякий раз радуюсь, когда на них натыкаюсь. Далеко не все, к сожалению, могут их себе позволить.

***
Обыватели никогда не бывают одеты по моде, как бы они ни прихорашивались. В этом и заключается их отличие от гениев. Поэтому красота обывателей, как это ни странно, заключается в их естественном уродстве. Уродство и красота в природе существуют в полной гармонии и, можно сказать, дружат, дополняя и оттеняя друг друга.

Однако идиллия заканчивается, когда некоторые личности начинают напяливать на себя всякие эффектные и экзотические наряды, заявляя таким образом о своих претензиях на гениальность. Вот это и есть настоящее уродство, глубоко враждебное красоте. В такие моменты уродство утрачивает все свое природное очарование и превращается в гнусность.

Примеры? Я бы наверняка пребывала в мире бесплотных абстракций, если бы периодически не натыкалась на отзывы о своих книгах. И надо сказать, что отрицательные мне часто нравятся даже больше положительных. Поскольку они своим убожеством как раз удачнее всего и оттеняют совершенство моих произведений.

Но и среди всех этих приятных мнений и суждений иногда все же попадаются такие, которые меня совсем не радуют. Поэтому за долгие годы я даже выделила их в одну характерную группу. Я имею в виду, в частности, таких рецензентов или же просто читателей, которые, вспомнив, что я, помимо собственного творчества, занималась еще и переводами Селина, пытаются ему меня противопоставить.

Обыватели, как я уже сказала, не бывают одеты по моде. То же самое и с искусством: все гении и классики для них непременно находятся в прошлом. Но если в качестве примера для подражания один из таких даунов выбирает Гомера или там Толстого и противопоставляет их, скажем, мне или же какому-либо другому из живущих ныне гениев, если таковые вдруг имеются, то его наивность выглядит даже трогательной и не лишена определенного шарма. А когда речь идет о Селине или же чем-то подобном, что кажется некоторым просвещенным индивидам чрезвычайно необычным и изысканным и в определенном смысле даже является таковым, но все равно принадлежит прошлому и потому тоже уже стало банальностью, как Гомер, Пушкин и Толстой — вот такое проявление, если так можно выразиться, особо утонченного уродства я и называю гнусностью.

И в более широком смысле, если вернуться от частного к общему, все умственно отсталые личности, не обязательно именно в литературе, стоит им только вторгнуться в современность и попытаться начать ее творить, как они сразу же утрачивают все свое уродливое очарование и становятся глубоко отталкивающими.

Современность каким-то парадоксальным образом почему-то неизменно ускользает от них. Прямо как черепаха от Ахилла.

***
В советские времена, помню, личности, вступавшие в партию, автоматически становились как бы отмечены каиновой печатью. Из-за чего при упоминании этого факта они непременно должны были в свое оправдание добавлять какое-нибудь душещипательное пояснение типа: «Как же я без этого, у меня больная жена и трое детишек на руках». Друзья и близкие такого индивида, соответственно, если речь о нем заходила в его отсутствие, тоже старались как-то сгладить данный факт, поясняя, что ему это нужно исключительно для карьеры, а так, сам по себе, он человек неплохой.

Сегодня же, когда я натыкаюсь на субъектов, говорящих о том, что они постятся, посещают храмы, исповедуются или даже просто испытывают повышенный интерес к чтению священных книг типа Библии или Корана, у меня возникает ощущение, что я тоже имею дело с особями, отмеченными неким дефектом. Правда, уже не в моральном плане, как это было с коммунистами, которые как бы жертвовали собственной репутацией в глазах окружающих ради благополучия своих близких. Теперь все происходит в точности наоборот. Когда я встречаю заявляющего о своей религиозности индивида, у меня неизменно возникает инстинктивное желание отдалиться от него, чтобы меня, не дай бог, не заставили нянчиться с таким нравственно безупречным существом, не навесили на меня лишний груз, поскольку моя собственная жизнь и без того достаточно тяжела.

Естественно, я стараюсь в себе такие чувства подавлять или же, по крайней мере, никак их внешне не проявлять. Особенно если речь идет о моих близких знакомых и родственниках. Остальные люди, насколько я могла заметить, ведут себя с ними примерно так же. Все ведь понимают, в конце концов, что вера в Бога этим дефективным существам нужна для попадания в рай после смерти.

***
«У меня особое отношению к французскому, потому что я был приговорен на этом языке. В суде мне зачитали приговор на французском языке», — любил повторять Жан Жене. А вот Достоевский до такого не додумался.

Или Солженицын? Столько лет провел в тюрьме и вышел оттуда еще тупее, чем был.

***
Если о каком-либо писателе, политике или актере окружающим становится известно буквально все до мелочей, а каждый его помысел, жест, поступок, слово тоже абсолютно предсказуемы и понятны, то он, вне зависимости от чьих-то субъективных желаний, начинает вызывать у всех глубочайшую скуку. То есть от одной его только физиономии людей начинает коробить, включая и тех личностей, которым по каким-то причинам выгоднее было бы ему сочувствовать и помогать. А поскольку вся информация о человеке — это и есть он сам, то, с точки зрения современных технологий, такого субъекта, по идее, можно будет еще и занести в компьютер, сделав персонажем занимательной игры, где желающие смогут на него охотиться, подвешивать за ноги и всячески измываться, как бы мстя ему таким образом за то, что он своим присутствием в публичном пространстве всех достал — чтобы отвести душу, так сказать.

И неважно, будет ли чувствовать сам продублированный индивид страдания своего двойника — главное, что участники игры не будут сомневаться, что тот, кого они пинают, является точной копией своего надоедливого двойника.

И даже если законодательно по этическим соображениям подобная процедура будет запрещена, все равно наверняка найдутся хакеры и подпольные умельцы, которые сделают такое развлечение доступным сначала отдельным продвинутым любителям, а затем и широким слоям населения. Более того, из-за запретов удовольствие от этих забав только усилится, и массы будут жаждать все новых и новых жертв…

Думаю, в самом ближайшем будущем нечто подобное и произойдет. Я бы назвала такой феномен информационным порогом известности.

Несмотря на антигуманный характер подобных манипуляций с одушевленными живыми существами, они, мне кажется, могут радикально снизить привлекательность для обывателей таких публичных сфер деятельности, как искусство и политика, в частности. И тогда ими, возможно, снова начнут заниматься личности более глубокие и сложно организованные, с какими тем же программистам будет разобраться гораздо труднее.

Что и позволяет мне смотреть на перспективы развития мировой цивилизации с некоторым оптимизмом. Притом что в настоящий момент наплыв простейших существ в культуру (о политике я даже не говорю) уже сейчас ставит под угрозу сам факт ее существования и может иметь для человечества куда более печальные последствия, чем столь живо обсуждаемое сегодня в СМИ нашествие нелегальных эмигрантов в современную Европу, например.

***
Постоянно натыкаюсь на разного рода дегенератов. И первое мое спонтанное желание — держаться от них подальше. А ведь можно было бы их как-то использовать, наверное. Опустить на бабки, например.

Возможно, это самая большая ошибка в моей жизни. И все из-за неправильно развитых инстинктов. Нормальный здоровый человек при виде умственно отсталых существ должен радоваться, как голодный волк, увидевший зайца. Ну или как удав — кролика… Большинство преступников, я заметила, сами далеко не семи пядей во лбу, и поэтому для них встретить кого-нибудь глупее себя — уже большая удача. К тому же, они обычно еще так одеваются и имеют настолько пугающие физиономии, что даже самые доверчивые из их потенциальных жертв сторонятся их за километр.

Если бы они знали, сколько дебилов меня окружает, и те сами ко мне так и липнут, то просто лопнули бы от зависти! А потом посмотрели, какую выгоду я из этого для себя извлекла, и решили бы, что я и сама являюсь дурой. И были бы правы, в сущности.

***
Все же в слове «духовность» есть что-то противное: как будто в тесном жилом помещении долго не проветривали и сильно надышали. Поэтому, вероятно, и все производные от него понятия типа добра, бога, нравственности, гуманности и любви тоже с каким-то неприятным душком.

А вот произнесешь, например, «бездуховность» — и сразу чувствуешь, будто стоишь на горной вершине, где вокруг бодрящий холод и разряженная атмосфера.

***
Странно, но слово «русский» у меня до сих пор ассоциируется исключительно с ленью, безвольными мужчинами тургеневского типа, лишними людьми, бродяжничеством, интеллигенцией и декадентскими романсами. То есть тут все не так уж и плохо.

***
Нарциссизм, самовлюбленность, эгоизм, равнодушие, презрение, холод, цинизм, лень, усталость, безразличие, бесчувственность, аморальность, надменность, разочарование, опустошение, скука…

Если подумать, то в русском языке осталось не так уж и мало хороших слов. Поэтому надежда на возрождение бездуховности все еще есть. Только это меня
и утешает.

 


Читайте также интервью с Марусей Климовой


читать на эту же тему