Алексей Иванов «Ивсё Твоё»

Начало и конец

История сурового японского летчика непроста и многообразна. Ведь началось все так давно, что сложно вспомнить где! Может быть, все началось в летном училище или еще раньше — на патриотических курсах молодых добровольцев? Суровому японскому летчику бывает сложно разобраться в таких материях, так как повседневная рутина — аэрофинишеры да шасси с замедлителями…

Думал Ивсё очень много и аж несколько недель, а мысли все не оформлялись никак. Каждый день на плановом патруле, после взлета, Ивсё пытался разобраться в этом вопросе и, уставившись на линию горизонта, ломал голову над тем, где же все это началось? И вот в один тяжелый понедельник у его «Кейта» заело шасси. Глупое колесо никак не хотело вылезать из своего домика, а прилежный мотор уже слопал весь бензин, и Ивсё Твоё пришлось падать на прекрасный «Акаги». Падая на палубу, Ивсё Твоё думал о том, что какое все же это интересное стечение обстоятельств — вся вот эта его жизнь сурового японского летчика. И, видимо, стечение обстоятельств оказалось польщено таким неподдельным интересом, проявленным к нему простым суровым японским летчиком, и сложилось таким образом, что Ивсё Твоё упал очень удачно и лишь слегка погнул винт и помял торпеду.

После этого Ивсё перестал ломать голову над высокими материями и подобными вопросами про то, где же все это началось. Он стал считать, что все еще только начинается.

Странные танцы

В этот вечер всех суровых японских летчиков, свободных от плановых патрулей, созвали в кают-компанию. Ивсё Твоё был торпедоносец, а торпедоносцев не посылают в плановые патрули, их посылают только на смерть, поэтому Ивсё всегда приходил в кают-компанию, когда что-то такое происходило. В этот раз с метрополии прислали поэтессу, которая читала суровым летчикам, свободным от плановых патрулей, свои горячие стихи о любви, силе и великодушии. Ивсё слушал ее и грустил оттого, что поэтесса ничего не понимает в жизни суровых японских летчиков и от этого не может подобрать правильных слов. Сначала Ивсё грустил, а потом понял, что то, что он знает правильные слова и делает его суровым японским летчиком, и узнай их эта милая тетя — она тот час же перестала быть поэтессой и стала простым суровым японским летчиком. А они уже есть. А поэтесс осталось совсем мало. Гораздо меньше, чем суровых японских летчиков, хотя сердцем Ивсё Твоё чувствовал, что должно быть наоборот.

Напарник

Однажды Ивсё Твоё пришел на авианосец, а там его ждал напарник. Очень удивился Ивсё Твоё, и у него подпрыгнула бровь.

Сели они в самолет, а напарника положили вместо бомбы, и полетели. Летели долго по секретным картам, долетели до Китая и еще долго-долго летели. Решил уж было суровый японский летчик, что обратно бензина не хватит, как подал напарник условный стук, и они развернулись на восток. Ивсё Твоё любил летать на восток. Он рулил, улыбаясь, и даже не заметил, как прилетел снова на «Акаги». И механики радовались, и радисты улыбались. И только вечером, размышляя о вещах, о которых стоит размышлять, он припомнил, что летал аж семь часов, а не пять, как написано в инструкции. Ивсё Твоё улыбнулся и решил, что полетит во сне в Занзибар, ведь настоящий японский летчик — не всякий тот, кто умеет рулить самолетом, и не тот, кто летает только наяву.

Дух

Одно время Ивсё очень много летал над Филиппинами — такова была стратегическая резолюция. Против нее, как известно, не попрешь, посему Ивсё очень любил летать над Филиппинами. Ему очень нравилось знание того, что под ним пальмы и солнце, а он стоит на страже всего этого. Он топил хищные корабли противника и не думал о грустном. А на поверхности бесконечного океана, по которому были разбросаны бессчетные острова, у Ивсё Твоё жил друг. Друг постоянно вещал по радио о том, за каким облаком засели противники и на какой высоте сегодня ремонтируют воздух и где там больше всего воздушных ям. Самое странное, что передачу друга больше никто не слышал, даже командир крыла летал с Ивсё послушать, но ничего не услышал. Командир крыла был очень мудрый человек и не стал утверждать, что друга нет просто потому, что он его не слышит. А даже наоборот, по прибытии на прекрасный «Акаги» он искренне поздравил Ивсё Твоё и попросил держать его, командира крыла, в курсе.

И потом еще долго Ивсё летал над Филлипинами, а друг расcказывал ему, за каким облаком засели противники и на какой высоте сегодня ремонтируют воздух.

Закат (Специфика)

Ивсё Твоё сидел, свесив ноги за борт, и смотрел на закат. На «Акаги» каждый день закат. И каждый день в разном месте. Ивсё Твоё все время ловил себя на мысли, что относится к кораблю, как к огромному железному острову. Каждый прокладывает на нем свои тропки. Хорошо, что летчики редко летают в темноте. Метрах в пятнадцати слева сидел другой летчик. Пикировщик. А по правую руку устроились три истребителя — эти вечно ходят по «Акаги» компаниями — такова специфика. Ивсё сидел спиной к окнам корабельного лазарета, он не видел, но знал, что в окнах торчат рожи больных и раненых — им, как и летчикам, предписывалось каждый вечер смотреть закат, если не надо куда-то лететь, а те, кто вместо заката все-таки улетал в небо, часто не возвращались — такова специфика. Ивсё Твоё тоже однажды не вернулся, а потом будет так, что Ивсё вернется, а «Акаги» не будет, но пока он об этом не знает, и он счастлив. Закаты над Тихим диво как хороши. В те последние секунды, когда солнце совсем исчезает в море, все летчики как-то немного жмутся — хоть они и очень суровые парни, но к простому счастью тоже подходы имеют, а еще понимают, что при их очень суровом занятии каждый закат может оказаться очень последним. Ивсё Твоё болтал ногами за бортом, пока не стало темно…