Елена Скульская. Из будущей книги «ЧЕТВЕРТЫЙ СЮЖЕТ»

art smaller

АКУТАГАВА РЮНОСКЭ: ИСТИНА, КОТОРОЙ НЕ СУЩЕСТВУЕТ


Великий аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес утверждал, что сюжетов всего четыре, более того, два из них можно объединить, так что останется только три. Я взялась рассказать двадцать четыре истории, которые могли бы претендовать на четвертый сюжет в мировой литературе.


Японский писатель Акутагава Рюноскэ (1892—1927) в рассказе «В чаще» впервые доказал, что истины не существует: любые объяснения, любые свидетельства, исповеди, признания — живых людей или духов умерших — никогда не дадут нам увидеть реальную картину произошедшего. Самое поразительное, что в рассказе отсутствует точка зрения автора, он устраняется, предлагая каждому из читателей в нерешительности остановиться над пропастью — измерить глубину пропасти сможет только тот, кто ринется туда и ценой своей жизни заплатит за сомнительные знания, сомнительные, ибо, падая в пропасть в поисках истины, человек все равно будет оставшиеся ему немногие секунды вспоминать свою собственную жизнь, мелькающую перед глазами, а не чужие жизни, сулящие в сумме знания…

Я напомню вам коротко сюжет этого загадочного рассказа, отрицающего правду. В лесной чаще был убит самурай, его красавица жена изнасилована. Знаменитый разбойник Тадзёмару сознается на суде в содеянном. Он говорит, что всегда предвидел свой конец — мучительную смерть, рассказывает, что встретил путников и порыв ветра на мгновение приподнял покрывало женщины: лик ее был столь прекрасен, что разбойник решил завладеть ею. Тут, кстати, он совершенно не к месту произносит обличительные слова, обращенные к судейским чинам и вообще к «благородному» собранию: «…я убиваю мечом, что у меня за поясом, а вот вы все не прибегаете к мечу, вы убиваете властью, деньгами, а иногда просто льстивыми словами…» (Это, кстати, почти дословная отсылка к Оскару Уайльду, к его «Балладе Редингской тюрьмы»: «Ведь каждый, кто на свете жил, / Любимых убивал, / Один жестокостью, другой — / Отравою похвал, / Коварным поцелуем — трус, / А смелый — наповал». Перевод Н. Воронель.) Ничего удивительного, Акутагава учился на отделении английской филологии, и одно из самых знаменитых стихотворений (1897), написанных на английском, не могло не волновать японского писателя и в 1922 году, когда создавался рассказ, хотя и не имевший ни малейшего отношения к теме баллады. Но писатель иногда позволяет себе подобные шалости просто для того, чтобы канатный мостик между разными литературами проверялся на прочность и неизбежность.

Словом, разбойник, подобно Раскольникову (один из любимейших писателей Акутагавы — Достоевский), признается в преступлении, но уточняет, что решил не убивать мужа, а лишь заманить его в чащу, посулив поделиться найденным кладом («мужчину снедала жадность»); там разбойник связал его, заткнул рот листьями и на его глазах овладел его женой. Она сопротивлялась, пыталась ранить его кинжалом, но разбойник оказался проворней и сильней. Затем разбойник решил бросить обоих в чаще, но женщина сказала, что не перенесет позора: «Один из вас должен умереть… а я пойду к тому, кто останется в живых». Развязав мужа, разбойник сразился с ним и убил, а женщина исчезла.

Тут Акутагава пробуждает в нас симпатию к убийце, симпатию, которую не одно десятилетие уже поддерживает кинематограф, где непременно (в любом боевике!) убийство как бы выносится за скобки и ему находится множество оправданий — в нашем случае убитый был одержим жадностью, а насильник и разбойник оправдывается в наших глазах тем, что не захотел убивать соперника подло, но предложил ему поединок равных, да и женщину готов был взять в жены, а не просто обесчестить.

ЖЕНЩИНА ВСЕГДА ГОВОРИТ НА ДРУГОМ ЯЗЫКЕ

Женщина же приходит на исповедь в храм и рассказывает, что, отшвырнув ее ногой, разбойник исчез, оставив у дерева, к которому был привязан ее муж. В глазах мужа она прочла ту меру презрения, которую не смогла вынести. Она сама приговорила мужа к смерти, ибо он был свидетелем ее позора и всегда был бы напоминанием о нем. Муж прошептал: «Убивай», исполненный отвращения к жене. Она вонзила в него кинжал, затем решила покончить с собой, но не нашла в себе силы проститься с жизнью.

И вновь Акутагава пробуждает в нас жалость к убийце: она, гордая женщина, хотела уничтожить насильника, но не смогла, тогда она убила беспомощного мужа, который, прельстившись несуществующим кладом, якобы зарытым в чаще, бросил ее на поругание. Она ведь не сразу отправилась следом, а только тогда, когда насильник вернулся за ней и сказал, что мужу в чаще необходима ее помощь, ему нездоровится; она кинулась спасать мужа — равнодушная к деньгам, драгоценностям и всему, что не имеет отношения к ее чести и достоинству.

И, наконец, мы слышим посмертное признание мужа, его дух, блуждающий во мраке (тень отца Гамлета), говорит о вероломстве женщины. Обесчещенная, она поддалась на уговоры разбойника уйти вместе с ним, стать его женой, но перед этим потребовала, чтобы ее муж был убит. «”Убейте его! Я не могу быть с вами, пока он жив!..” — выкрикнула она несколько раз, как безумная. “Убейте его!” — эти слова и теперь, как ураган, уносят меня в бездну мрака. Разве хоть когда-нибудь такие мерзкие слова исходили из человеческих уст?» Разбойник был столь поражен жестокостью женщины, что спросил у ее мужа: как поступить с ней? Убить или сохранить ей жизнь? Муж колебался. Разбойник развязал его. Жена убежала. Опозоренный муж поднял оброненный ею кинжал и вонзил его себе в грудь. В последнюю секунду агонии он почувствовал, что кто-то подкрался к нему и вытащил из его раны драгоценный кинжал. Умирающий хотел разглядеть лицо вора, но изо рта у него хлынула кровь и тьма навеки поглотила его.

Эта часть написана так, что мы не сочувствуем духу погибшего: мы слышим жалобу, тоску, отчаяние — и они проигрывают по сравнению с решительностью и бесстрашием других персонажей. И мы видим, что и в последнюю секунду жизни человек держится за свое добро, как бы пытается удержать руку, крадущую кинжал… Убитый — молодой самурай, но его теща, вызванная в суд, подтверждает, что у него был слишком мягкий характер, зато ее дочь была равна любому мужчине по
смелости и отваге.

Но в то же время: «Настоящая смелость заключается в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть», — говорит кодекс самурая. Если у самурая отнята честь, то его долг — умереть. И мы вынуждены признать, что, покончив с собой, самурай выполнил свой долг…

Тут есть еще одно важное обстоятельство рассказа: ни один из главных героев не может лгать — не может лгать дух умершего, не может лгать женщина, приписывающая себе убийство мужа, не может лгать и разбойник, зная, что ему в любом случае грозит смертная казнь.

Но если сложить все три правды, то ничего не получится, тайна останется тайной, и ящичек с разгадкой никогда не откроется. На всех троих лежит какая-то вина, обусловленная изначальными свойствами характера: жадность мужа, похоть разбойника, фактическая трусость сильной женщины. Всех отличает какая-то благородная черта: муж заколебался, когда была возможность расправиться с женой, пожелавшей его смерти, разбойник предложил честный бой за женщину, женщина до последнего сопротивлялась насилию и хотела умереть, чтобы смыть бесчестие. Каждый совершил преступление: муж не уберег жену, поддавшись своей алчности, разбойник изнасиловал приглянувшуюся женщину, женщина убила мужа. Разве не следует из этого, что мы все всегда повинны и безвинны одновременно?

ЗАКОНЫ ОСТАНОВЛЕННОГО ВРЕМЕНИ

Если вам когда-нибудь доводилось бывать в Токио и видеть представление театра Но, то вы знаете, как артисты этого великого зрелища умеют останавливать время и превращать его в вечность.

Один из традиционных сюжетов: появляются на сцене самурай и его жена, они вызваны из небытия пронзительным визгом флейты, заклинаниями хора, который то хрипит, то воет, то поет, погружая нас в состояние оцепенелости и прострации.

Мертвый самурай и его мертвая жена тянутся друг к другу в бесконечном пространстве смерти. Но они не могут соприкоснуться, могут встретиться только их веера. Боевой веер мужа, в котором спрятаны смертоносные клинки, и смиренный веер женщины, жаждущей любви. Его веер приближается к ней, и она раскрывает свой веер и приближается к нему; и вот уже два опахала, отделившись от рук, от плоти, сами, трепеща всем своим шелком, смыкаются краями. И если бы не жадная крикливая флейта, которой всегда мало крови, веера были бы счастливы.

А хозяева вееров? Они знают, что в прошлом им было суждено погибнуть. Они превращают прошлое в будущее: самурай показывает своей жене, как войдет ему в сердце вражеский меч и самурай обнимется с ним, со своим убийцей, закружится с ним в танце, словно этот меч — тонкая красавица, от которой невозможно оторваться.

И все это вместе — в обратной перспективе — доказывает, что нет никакой разницы между смертью самурая в давнем веке и нашей собственной смертью, которая еще только предстоит. Напрасно плакать об убитом, ибо рано или поздно мы все окажемся в вечности, которая не считает ни столетий, ни отдельных годов и не умеет отличать будущее
от прошлого.

Никогда Акутагава, сколь бы европеизировано ни было его писательское сознание, не забывал об остановленном времени древнего искусства Но, не забывал и о законах стихов танка и хокку, которые умеют преодолевать пропасть в несколько прыжков, оставляя читателя в изумлении и очарованности.

Создать произведение, которое невозможно понять, но которое при этом выстроено по законам детектива, — кто же убил самурая в чаще?!! — вот цель, которую преследуют после Акутагавы многие и многие художники. Хорошо сюрреалистам, абсурдистам, абстракционистам — они задают загадки, на которые и сами не всегда могут ответить. Хорошо поэтам, которые создают музыку, не нуждающуюся в объяснениях и пересказах. Но что делать авторам прозы, если они хотят последовать за Акутагавой и объяснить, что ответы есть, да только они не помогают разобраться в жизни?

В какой-то мере продолжить путь Акутагавы удалось колумбийцу Габриэлю Гарсиа Маркесу в «Хронике объявленного преступления».
Мы видим, как рок, тяготеющий над человеком, ведет его к смерти, мы видим, как совершается убийство, которого никто не хотел, но которое было неизбежно, но мы никогда так и не узнаем, кто именно (а это был ведь реальный человек или все-таки некое загадочное недоразумение?!!) привел в действие механизм расправы над невинным. Потому что все виновны или виновных нет вовсе? Или еще можно вспомнить «Слюни дьявола» Хулио Кортасара, который хранит расплывчатость загадки и разгадки, настаивая на том, что правда ничему и никогда не помогает…

Фильм по мотивам рассказа «В чаще» — «Расёмон», созданный Акиро Куросавой, получил «Оскара» и множество других престижных наград, он вывел японский кинематограф на мировую арену и заставил говорить о нем и считаться с его достижениями, но он ничего не добавил к пониманию текста великого писателя.

Знатоки творчества Акутагавы часто утверждают (можно даже сказать, что это — общепризнанное мнение), будто во всех трех историях (разбойника, самурая и его жены) действуют всякий раз три совершенно разных человека, будто есть на самом деле три разных разбойника, три жены, три самурая и их поведение обусловлено их несхожестью.
Я никак не могу согласиться с этой версией хотя бы потому, что она гораздо беднее того, что заложено в рассказе.

Вот на что я хочу еще обратить внимание: убитый самурай, как рассказывает нашедший труп дровосек, был одет в бледно-голубой суйкан, и на нем была поношенная шапка эбоси, «которые носят в столице». Эти детали, на которые не обращаешь внимания хотя бы потому, что ни «суйкан», ни «эбоси» тебе ничего не говорят, начинают играть огромную роль при попытке разобраться в сути рассказа. Дело в том, что суйкан — это праздничная одежда аристократии, которая призвана подчеркнуть молодость, достаток, высокое социальное положение владельца, его мужественность и боевитость. Что делать в такой неподобающей одежде на дороге, да еще прислушиваться к словам какого-то разбойника, манящего за собой в чащу с целью поделиться удивительным кладом из раскопанного (оскверненного) кургана, состоящим из зеркал (старинных, вывезенных из Китая? Не уточняется, хотя, действительно, старинные зеркала закапывали в землю вместе с усопшими, и зеркала эти могли быть невероятной ценности)? Что же до шапки эбоси, то она никак не могла быть поношенной, ибо делалась из бумаги, красилась в черный цвет и покрывалась лаком; потом, да, бумагу заменила ткань, но все равно выкрашенная в черный цвет и покрытая крепчайшим лаком, обеспечивающим ей стойкость колпака. Представить себе аристократа в праздничной одежде и заношенной шапке на большой дороге довольно трудно…

Каждый борется с несуществующей истиной своим способом: писатель — текстом, дровосек — нелепостью описания одежды, женщина — прикрываясь заботами о чести, мужчина — настаивая на своем благородстве… А мы все еще не раз и в реальной жизни, и в литературе будем пользоваться четвертым сюжетом Рюноскэ Акутагавы.


читать на эту же тему