МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ В СТАЛИНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ

SvetlanaTorba_Sorokin_color_prwview

Уже несколько лет Елена Скульская по главам публикует в издательстве KesKus книгу эссе на эстонском языке «Любовь в русской литературе». Предлагаем вашему вниманию 21 главу.


Многие, и я в том числе, считают Владимира Сорокина лучшим современным русским писателем. Все его книги выстроены так, что вызывают здоровое физиологическое отвращение, вплоть до реального рвотного чувства. Почти и не найти, наверное, произведения Сорокина, где бы герои не поедали жадно кал, не испускали газы, не насиловали друг друга с омерзительнейшей детализацией, не изъяснялись бы самым грязным матом. Да, но попробуйте отнестись к этим фекалиям, как к виньетке, без которой писатель не может обойтись, как к некому фамильному гербу, из которого не выкинешь ни сокола, ни тигра. Сорокин — гениальный стилист-хамелеон; он способен воспроизвести атмосферу, синтаксис, дыхание любой эпохи, любого культового писателя золотого ли, серебряного века, вселиться, как бес, в Пушкина, Тургенева, устроить тончайшие игры с ритмом чужих фраз, оркестровка его будет достойна отдельного восхищения, он одинаково комфортно чувствует себя в любом историческом пространстве — от XVI века до XXII; он умеет быть совершенно достоверным как в реалистическом повествовании, так и в абсолютно фантастическом. Он декларирует влюбленность в смерть, в безумие, в небытие, в развал и разлад всего осмысленного, но за каждой его фигурой речи читатель видит тень собственных сомнений в необходимости цепляться за жизнь, исполненную такого уродства и жестокости, что привязанность к ней напоминает откровенный садомазохизм.

Попытаться найти в сочинениях Сорокина тему любви так же сложно, как искать прекрасные черты в разложившемся трупе. И все-таки, и все-таки, скажем, рассказ «Настя» исполнен такого пародийного пафоса, такой насмешки над самим собой, над нашими традициями, устоями, взглядами, что невольно начинаешь, читая, испытывать именно чувство любви ко всему бессмысленному, что зовется литературой и что — единственное в мире — совершенно неподсудно. Рассказ построен на том, что в день шестнадцатилетия романтически-инфантильная Настя принимает поздравления и подарки, поскольку пришел долгожданный и важнейший день в ее жизни: именно сегодня ее, красавицу Настю, зажарят в печи и подадут к ужину. Соберутся самые близкие: родители, друзья, священник; станут пить шампанское; отец на правах хозяина дома, попросит отрезать себе грудь дочери; все полны нежности к зажаренной Насте и все едят ее с превеликим удовольствием. Рассказ окрашен чеховской грустью, милыми трогательными подробностями; конечно, время от времени проскальзывает в текст страшное уродство персонажей-монстров, дикарей, соблюдающих свои кровавые ритуалы, но это проскальзывание не бросается в глаза, мы видим достойную дворянскую семью, богатое поместье, Настю, которая добровольно и взволнованно ложится на лопату перед печью, дает приковать себя к лопате цепями, слушает советы, как именно лечь ей поудобней, словом, все хорошо и так, как и положено быть.

 

СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ

Владимир Сорокин хорошо представляет себе светлое будущее: «День опричника» рисует картину страны, вернувшейся к временам Ивана Грозного; «Сердца четырех» описывают действия террористов, совершенно лишенные смысла; масса убийств и, наконец, самоубийство во имя цели, которая не названа и не существует вовсе. Неужели ему вовсе не до любви между людьми? Позвольте! Не заметить в романе «Теллурия» пары влюбленных Патрика и Энгельберта, которые решили провести свой медовый месяц в СССР —

Сталинской Советской Социалистической Республике — было бы с моей стороны непростительной невнимательностью.

Итак, после развала советской империи богатейшие люди решили основать маленькое государство для состоятельных людей, где все исповедуют одну государственную религию — Сталинизм. Усатый бог, помещенный в мавзолей, мог на время даже ожить и пообщаться с особо богатыми клиентами. Для этой цели в голову желающим вбивали теллуровый гвоздь, порождающий всяческие галлюцинации, а может быть, реально позволяющий перемещаться во времени. Кто-то хотел побыть палачом в 1937 году, а кому-то как раз хотелось быть пытаемым и испытывать невероятные страдания — все было возможно. И вот в эту страну со столицей в Сталинграде решают отправиться для особо острых ощущений Патрик и Энгельберт.

«Программа была насыщенной. После ланча путешественников ждал поход в главный храм СССР — к мощам Сталина. Величественное пирамидальное здание внутри блистало и лучилось дорогим убранством и поражало симбиозом православия, конструктивизма и классицизма. Мраморные колонны уходили ввысь, сияли паникадила, слепили золотом громадные серп и молот. По центру храма высился алтарь с иконостасом, изображающим житие божества. Перед алтарем покоился стеклянный супрематический гроб с мощами. Боковые грани храмовой пирамиды украшали внушительного размера иконы сподвижников, написанные в строго классической манере. Патрику понравился Ежов в красной тоге с раскаленными щипцами в руках, Энгельберту запомнился благообразный белобородый Калинин в березовой роще с крестьянами и животными, а также Вышинский в судейской мантии и с сияющими весами в руках. Первый напомнил ему о Баварии, коровах и родителях, второй — об университете и несданной курсовой работе по новой антропологии.

В храме, как в кинотеатре, рядами стояли мягкие глубокие кресла, позволяющие даже полулежать. Это было удобно. Из разложенного кресла прекрасно обозревался потолок, расписанный в стиле Микеланджело: бородатый, укутанный облаками и похожий на Маркса Саваоф протягивал длань возносящемуся обнаженному, красивому и молодому Сталину, окруженному серафимами».

Забавно желание влюбленной пары отправиться в это экстремальное путешествие: традиционно влюбленные должны были бы лететь в Париж, слушать упоительную музыку и кататься по Елисейским полям. Смотреть на сталинских живодеров, на его пятиметровую статую из хрусталя, сидеть под лозунгом «Сталинисты всего мира, соединяйтесь!» для эротически взволнованных юношей как-то странно. Но, с другой стороны, противодействовать традициям —

тоже традиция бунтарей. И почему охота на слонов в Африке достойна влюбленных, почему плавание на байдарке по горным рекам есть проявление романтизма, а встреча с кровавым усатым богом, которому, несмотря на все его злодеяния, продолжают поклоняться сотни тысяч, а может, и миллионы людей, — не является прелестным добавлением к любовным утехам?

«Каких только туристов не повидал СССР за эти годы! Здесь были левые радикалы, троцкисты, анархисты всех мастей, бунтари с живыми татуировками Че Гевары, ветераны партизанских войн, модные писатели, уставшие и не уставшие от жизни толстосумы, мазохисты, фетишисты, сумасшедшие и, наконец, просто туристы, неутомимые глотатели информации и изображений».

 

УБИЙСТВЕННЫЙ ГВОЗДЬ

В традиции русской литературы — непременно привести любящих людей к смерти. И естественно, Патрик и Энгельберт должны умереть, поскольку их любовь свежа и полна надежд. И они умрут самым неожиданным образом. Они отправятся на самую главную и заманчивую процедуру — бесплатный теллуровый трип. Их обреют, посадят в мраморную ванну, помоют, разотрут алтайскими маслами и облачат в белые одежды со скромной сталинской символикой. Их поместят в специальные кресла и забьют в их ароматные головы по теллуровому клину. И, против всех ожиданий, они умрут. Это — исключительный случай для СССР, до сих пор лишь дважды теллуровый трип заканчивался летальным исходом. Как-то умерла какая-то англичанка да еще молодой рэпер из Анголы, больше подобного не случалось.

Может быть, все дело в том, что молодые люди любили друг друга и довольно равнодушно относились к главному богу страны? Есть историческая версия, согласно которой Сталин был бесконечно ревнив и не прощал своим соратникам влюбленности в жен, не прощал любви к детям, к друзьям. Он ссылал их жен и любовниц в лагеря и смотрел, как товарищи по партии предавали самых дорогих людей и утверждался в мысли, что любовь к нему сильнее всех остальных чувств; он истреблял литературу, искусство, образование, науку, все, что могло соперничать с ним как с богом. Никто не имел права создавать себе иного кумира! Сталинское государство не простило Патрику и Энгельберту их влюбленности. Впрочем, Владимир Сорокин совершенно не настаивает на том, что молодых людей связывало чувство, сравнимое с любовью Ромео и Джульетты, скорее они были искателями приключений, того, что могло пробудить в них интерес к жизни, постоянно нуждающийся в стимуляции. Их связь была вполне предсказуемой и, тем самым, обыденной, их жизнь была вполне обыденной, а им так хотелось быть необычными, ни на кого не похожими, совершенно оригинальными. И смерть их стала именно такой неожиданностью и неординарностью, выделила их из ряда обывателей.

Но я не буду настаивать и на этой версии. Никакой любви не существует вовсе — доказывает Сорокин. Да, существует взаимное влечение, как и потребность утолять голод и жажду, но всякий человек, минуя любовь, предпочитает посвятить себя чему-то более возвышенному, духовному, вечному, некой религии, которой стремится служить и отдать за нее жизнь. Человек не может существовать без идеи, и чем бессмысленнее эта идея, чем безрассудней, тем истовее готов служить ей человек. Нынешняя идея — идея необычности, неординарности — соединяет в себе современные технологии, даже технологии будущего, и мучительные обряды инициации первобытных племен, когда татуировки делались так: человеку наносили раны, втирали в них землю, начиналось нагноение, приводившее порой к смерти, но если человек выживал, если раны затягивались, то на его теле появлялись невероятные абстрактные рисунки, выделявшие его из ряда соплеменников. Или сажали человека в глубокую яму, опаивали снадобьями и внушали, что он умер, гуляет по царству мертвых, а потом воскресает другим человеком. И кто-то умирал. Кто-то сходил с ума. А кто-то выходил из ада невредимым и начинал новую жизнь. Налет цивилизации, внешняя политкорректность очень быстро счищаются с человека, редко доходят до его сердца и прорастают там. Первобытное, звериное почти всегда оказывается сильнее и могущественнее.

Энгельберт и Патрик уже пробовали теллур; у Патрика от теллура развились способности к воздухоплаванию и к обычному плаванию, а Энгельберт побывал с помощью гвоздя в великой Афинской школе: «С великим Платоном он не нашел общего языка, а просто долго и мучительно-бессловесно целовался, замирая от восторга, а затем позволил богатырского сложения философу делать с собой все, что тот захотел… Но способностей от этого трипа не прибавилось, а память сохранила лишь вкус властного и настойчивого языка Платона».

Свой пассаж об острове сталинской мечты Владимир Сорокин завершает так:

«А Патрику и Энгельберту почему-то не повезло.
Почему? Никто не знает…
Их замороженные тела были доставлены родным за счет СССР.
Вот такая история».

… Разнообразные активисты из разнообразных организаций время от времени пытаются добиться запрета на сочинения Сорокина. Они обвиняют его в пропаганде каннибализма, издевательстве над православием, кричат, что для него нет ничего святого. С последним никак нельзя согласиться: единственная святыня, которую Сорокин никогда не хотел и не мог очернить, — это литература, текст, слово. Слово, которое более всего расположено к издевке, высмеиванию, разрушению основ, созданию картин, от которых становится дурно, от которых хочется отвернуться, но ты все-таки не отворачиваешься, а смотришь и смотришь.

Любовь Патрика и Энгельберта, столь рано замороженная, обрывает какую-то нить в русской литературе, абсурдистски настаивая на том, что само понятие любви потускнело и не может претендовать на главное место в повествовании. Но ведь и древнегреческие драматурги очень долго считали, что любовь не может быть темой истинной трагедии…


читать на эту же тему