Евгений Вишневский «ЛАЙКА ПЕРЧИК»

6

Евгений Вишневский родился в 1960 году в Киеве. Художник-график. Закончил биологический факультет педагогического  института. В 90-е годы эмигрировал. Жил  в Израиле и Канаде, с 1993 — живет в Лос-Анжелесе. Автор книжки стихов «Сухая Обезьянка», в которую также вошли его графические работы из серии «Параллельно рисованная Библия». Автор неопубликованного автобиографического романа в новеллах «Черепаха». Публикации: «Панорама» (Лос-Анжелес), «Антология странного рассказа», «Антология живого слова»; литературный альманах «Белая Ворона»; электронные версии — «Полутона», «Комсомольская правда». Подробнее см. на www.genvish.com.


На мешках с цементом в сарайчике спали рабочие, папа и мама, дачный сторож и я.

Рабочие складывали нам дом из кирпичей, заработанных отцом на разборке довоенной типографии. Стройматериалы тогда были дорогими, поэтому мужчины, такие как папа или мамин брат Гена, по выходным помогали разбирать строительным организациям завалы после сноса старых зданий. Они грузили мусор на самосвалы, а целые кирпичи и деревянные балки брали вместо денег за работу. За два года кирпичей и оконных рам набралось на целый дом. Но прежде чем построить дом, мы сбили из досок сарайчик. Так все делали. Мы не стали исключением.

Когда наша семья получила в Осокорках участок земли, в его центре находились глубокая яма и дерево с гнездом аиста, в котором давно никто не жил.

— Кратер, — сказала мама, рассматривая яму, заполненную водой.

— Что с ним делать? — это папа спрашивает маму, записывая что-то на бумажке.

— Засыпать.

— Хорошо, я подумаю.

До этого папа шагами мерил территорию будущей нашей дачи и забивал молотком колышки в землю. Я играл в Чапаева. В папиной зимней папахе и «чешках», я скакал на воображаемой лошади и рубил палкой бурьян, представляя его «беляками». Мама сажала картошку, а потом красила дверь сарая в жёлтый цвет. Воскресный день прошёл тогда быстро и приятно. Вечером папа вычерпал ведром воду из ямы. Когда воды в яме почти не осталось, он из ила руками достал живую щуку — зубастую, в полоску, палку. Я залез пальцем щуке в рот. Она меня укусила. Было больно, но я сказал родителям: «Не, чепуха, не больно». Мама дала мне подзатыльник. Папа посмеялся. Когда совсем стемнело, и в кустах запели соловьи, родители сложили в кучу убитых мною «беляков», добавили толстых веток и разожгли костёр. Луна, огромная и красная, появилась над озером в небе. Мама расстелила одеяло под деревом, повесила над огнём чайник, заставила меня с отцом надеть рубашки и, разложив привезённую из города еду, пригласила на ужин. Мы вкусно поели и попили чаю. Потом родители слушали музыку из радиоприёмника, разговаривали, а я смотрел на Лавру. Она была далеко-далеко, где-то там, в темноте, белая, как зеркальце, зажатое в кулачке ночи.

Было хорошо в этот первый день на даче.

Сейчас в нашем сарайчике туалет; на гвозде рваная на квадраты газета и ведро под сколоченным из досок «седалищем». Рядом с сарайчиком кирпичный дом. На месте «щучьей ямы» водокачка. За садом дача Гены и соседа Серёжи. Соседи зовут Серёжу «селадоном» (что это значит, я не понимаю). Папа с Серёжей приятели. Маму это злит, потому что они иногда выпивают, но Серёжин родственник — директор
средней школы.

— Если бы тебя, балбеса, — говорит мне мама, — не нужно было ради хорошего аттестата переводить к Лебедю (фамилия родственника), я бы разогнала эту парочку в раз! Твой папаша совсем от рук отбился!

— Так и разгони, я здесь причём!

— Молчи! Я думаю о твоём будущем!

— Так и думай! Я здесь причём?

По противоположной стороне улицы сосед-лётчик выгуливает на парашютной стропе лайку.

До первого класса вечера я проводил в маминой вечерней школе, в которой она работала учительницей физики. Пока папа учился в аспирантуре, мама брала меня с собой на работу и, закрыв в физической подсобке, уходила на уроки. От нечего делать я бродил по заваленной интересными вещами комнате и всё трогал руками. Я крутил ручку необычного, со стеклянным кольцом и металлическими палочками, прибора. Мне этот прибор очень нравился. От вращения колец металлические палочки двигались в нём навстречу друг другу. Когда шарики на концах этих палок соприкасались, происходил взрывчик с искрой, и воздух в подсобке начинал пахнуть лесом после грозы. Через люк в потолке подсобки я лазил на чердак, где жили голуби и валялись поломанные парты. Найдя голубиное яйцо, я нюхал его, прикладывал к уху и улыбался. А через чердачное окно можно было выбраться на плоскую крышу школы, доползти до бордюрчика и, привстав с четверенек, рассмотреть парк политехнического института! Внизу шумела улица, а я, сидя на кирпиче, наблюдал летучих мышей, похожих на брошенные с земли высоко вверх камушки! Спал я в шторах актового зала, сваленных мамой в угол подсобки. Мне снились грифы на скалах, «чёрные параграфы» русской грамматики, грязные руки. В десять раздавался последний звонок. Во всей школе тушили свет. Ученики с учителями расходились. Танечка, техничка, мыла полы и выносила мусор. Мама в подсобке причёсывалась, я подавал ей пальто, и мы уезжали домой. От остановки автобуса до нашего парадного мы бежали, взявшись за руки. Мамочка у меня известная трусиха! Захлопнув дверь парадного, мы переводили дух, обнимались и хохотали. Улицы в такое позднее время были безлюдными, только кошки бродили везде, куда ни глянь. Забежав в квартиру, мы снимали обувь и, стараясь не шуметь, раздевались в прихожей. Папа, уложив брюки на кресле, давно уже спал, повернувшись лицом к стене. В гостиной горела настольная лампа. Из кухонного крана капала вода. Холодильник на кухне жужжал, как будто в нём жили мухи. Мы с мамой ужинали, потом она запиралась в ванной, а я шел к себе, спать.

Сейчас я дома один. Мне десять лет. В комнате темно и кажется: там, где на стене висит ковёр, где в кресле нет меня, есть кто-то другой, страшный, высокий и сильный. Как-то родители, не предупредив, что идут вечером на концерт Сличенко, оставили меня дома спящим; я проснулся посреди ночи и очень испугался: скрипел сервант в большой комнате, под паркетом кашляли люди. После этого случая я стал бояться темноты, пока не научился убивать её светом.

Я не породистый, у меня не красивые ступни. И я страдаю от этого.

…Я дома один и сижу на подоконнике в спальне. Лампы всюду потушены. В кухне капает вода. Звук другой жизни, думаю я. Пойти закрутить кран мне лень. Нужно встать, пойти и закрутить. Из оконных щелей тянет холодом; за окном вьюга, в свете фонаря видно, как много снега стелется по земле. По противоположной стороне улицы сосед-лётчик выгуливает на парашютной стропе лайку. Больше на улице нет никого. Я слежу за ними, сжимая руками колени. Машины, которые днём сгребали снег, наворотили на тротуарах высокие сугробы. …Кап… кап… кап… На остановке под моим окном тормозит «двойка»; следующий автобус привезёт родителей. Под нашими окнами автобусная конечная. Я иду в коридор, проверяю дверной замок, свет в доме не включаю; забываю закрутить кран на кухне; возвращаюсь на подоконник с мыслями о собаке. Собаку, которую выгуливает лётчик, зовут Перчик. У неё голубые глаза. Я как-то гладил эту собаку, когда она была привязана к дереву у магазина. Постояв под окнами, автобус уезжает, из-под его колёс вываливается грязное снежное месиво. Лётчик с лайкой возвращаются к себе домой. Человек вприпрыжку бежит за Перчиком. Перчик хромает — снег, набившийся между пальцев его лап, превратился в ледышки. Я спрыгиваю с подоконника, ложусь на диван и, укрывшись одеялом, прислушиваюсь. На стене от уличного фонаря тень оконной рамы похожа на кладбищенский крест, думаю я. Я закрываю глаза с мыслью полежать чуть-чуть, потом встать, зажечь люстру в большой комнате, влезть на подоконник… чтобы наблюдать, как мама выходит из автобуса, как папа подаёт ей руку, как они заходят за угол… кап… кап… кап… во сне беременная Виткой тётя Валя, жена маминого брата, вяжет спицами рукав белой кофты, мы беседуем с ней об английском писателе Джоне Хантере. В «Охотнике» Хантера написано: ни один лев в саване не умирает естественной смертью — старого льва обязательно съедают гиены. Сквозь сон я слышу, как отворяется входная дверь, как папа проходит в коридор, как мама открывает краны в ванной. Я слышу, как папа говорит какие-то слова, смысла которых я не понимаю.

Проснувшись утром и сбросив кота на пол, я потягиваюсь и поправляю трусы на пузе, смотрю на свои не красивые пальцы ног. Я не породистый, у меня не красивые ступни. И я страдаю от этого. За окном солнечное утро. С кухни слышится радио и какая-то возня: значит, родители уже встали. Я иду к ним босиком по холодному паркету, зная, что мама будет ругать меня за это. Очень не хочется завтракать, но меня заставляют жевать хлеб с колбасой. Мама кормит кота, убирает посуду и уходит к себе. Папа улыбается и ничего не говорит. Он читает газету, пока закипает чайник, потом он зальёт в термосе кипятком ромашку и начнет собираться на работу. Он — начальник. Директор овощной фабрики. Я, кушая колбасу, рассматриваю его уши. Наверное, у Перчика тоже есть папа, думаю я. Потом я надеваю тяжёлое пальто с меховым воротником, шапку из кроличьей шкурки, целую кота в лоб, маму в щёку, папа уже ушёл, и ухожу учиться в школу. Я считаю, что это очень плохо — ходить в школу каждый день, а главное, скучно, и зачем? Учиться я не люблю, но днём всё равно идти больше некуда. Родители заставляют меня туда ходить. Сами ходили. «Жаль, — думаю я, спускаясь по парадной лестнице во двор, — жаль, что зимой нельзя поехать на дачу».

На улице я встречаю Юльку. До школы мы идём вместе, я несу её портфель, мы не разговариваем. Ничего думаю я. Вырасту и женюсь на Юльке. А сейчас о чём говорить? Ничего ведь не происходит, только снег идёт и руки красные от холода.

 


читать на эту же тему