Что случилось с будущим?

Tõnis-Kahu_02_Foto-Tõnu-Tunnel

Вместе с лектором Таллиннского университета по теории поп-культуры и музыкальным критиком Тынисом Каху мы вспомнили золотой век утопизма, когда умами владели полеты в космос и неудержимо плодились различные видения будущего. Где мы теперь, с этими видениями? Похоже, что всех их заменил дистопический «Дух времени» (прим. переводчика: фильм «Zeitgeist» режиссера Питера Джозефа)?


В своем фильме «Интерстеллар» 2014 года американский режиссер Кристофер Нолан изображает не такое уж далекое будущее, когда жизнь на планете Земля стала невозможной. Ученому NASA в исполнении Мэттью МакКонахи предстоит пройти сквозь червоточину и найти для человечества новый дом в другой галактике.

В своем эссе «Между строк» (прим. переводчика: название эссе «Ridadevaheline» отсылает к названию фильма «Интерстеллар», которое по-эстонски звучит как «Tähtedevaheline») в газете «Сирп» литературовед Яак Томберг соглашается со словами британского писателя Джорджа Монбио, что «вместо того, чтобы что-то предпринять во избежание потенциальной катастрофы (что было бы несравнимо дешевле), люди предпочитают в сложившейся ситуации приспосабливаться, будучи убежденными, что в любом случае технологии их спасут». Означает ли это, что нас ждут времена, когда возможные катаклизмы не заставят нас даже глазом моргнуть, и реальное видение будущего опирается на веру в то, что ну уж какой-нибудь чудо-гаджет да найдется, чтобы с комфортом отвезти нас в космос, прочь от загибающейся Земли? Тынис Каху просветил нас в том, насколько тесно дистопическое мышление переплелось с культурой и капитализмом, а также рассказал о влиянии технологий на нашу пассивность.

 

Вы родились в 1962 году. Это было время расцвета утопизма: в начале десятилетия случился запуск Гагарина в космос, три года спустя после вашего рождения вышла «Дюна» Фрэнка Герберта, за год до вашего рождения «Солярис» Станислава Лема. В кинотеатрах шли «Планета обезьян» и «2001 год: Космическая одиссея». Будучи ребенком, каком образом Вы соприкасались с миром этих утопий?

Через детские книги. Например, «Новогодняя ночь спутников» Хельви Юриссон. Или «Атомик» Владимира Бекмана. Да и все эти игрушки — космонавты и так далее — были частью той реальности, в которой я мальчуганом жил.

Я еще помню, кто такой Гагарин, помню радиотрансляцию с его похорон. Тогда официальная вечерняя программа новостей «Время» частенько начиналась именно с обзора очередного полета в космос. Мир космоса, фантастики был постоянным предметом для разговора. Это было время соперничества между Америкой и СССР. Масштабные утопические и футуристические проекты могут появиться только при наличии сильных госструктур. Частный бизнес не способен десятилетиями экспериментировать с кибернетикой, потому как на это у него просто нет средств. Наверное, одна из причин, почему подобные проекты сдулись, именно в том, что роль государства изменилась.

 

Скоро слово «будущее» будет не нужно, потому что все будет реализовываться моментально.

Был ли в Вашей молодости вообще возможен доступ к западным утопическим произведениям и идеям?

Не могу сказать, что это было возможным. И вопрос не в том, что время от времени ты что-то слышишь, смотришь какие-то фильмы и пытаешься это понять. Чтобы что-то постичь, нужен какой-то мало-мальски системный подход. Мой мир был в меньшей мере из сферы фантазий — скорее это был ультраиндустриальный, грязный, дегуманизированный мир. Кстати, в газете «Серп и молот» той поры знакомили с идеями футуризма, которые старались объяснить, насколько будущее все же будет отличаться от настоящего. Теперь у нас с будущим совсем другие отношения. Писатель-фантаст, автор книги «Нейромант» (1984) Уильям Гибсон сказал, что настоящее интереснее, чем какие бы то ни были фантазии о будущем, и скоро слово «будущее» будет не нужно, потому что все будет реализовываться моментально. Помню переводную статью в «Серпе и молоте», где говорилось о том, что в будущем будут происходить вещи, к которым мы сейчас не готовы. Будут новые предметы, произойдут демографические изменения, перемещения. Говорили о таком термине как «шок будущего» (прим. автора: согласно футурологу Элвину Тоффлеру это означало слишком много изменений за короткий промежуток времени). Так что да, перед нами рисовали подобного рода футуристические видения, и это было признаком того времени.

Насколько утопии того времени в плане описанного в них будущего казались Вам правдоподобными?

Я бы задал встречный вопрос: должна ли утопия быть правдоподобной? Не должна. Я бы скорее использовал слово «осуществима». Или «возможна». В связи с утопией людям, прежде всего, кажется, что она не реализуется в каких-то осязаемых рамках. Да, возможно, кто-то где-то пытался сформулировать идею, что когда-то люди будут летать в космос в отпуск. Другое дело, что это высказывание могло действительно содержать веру в то, что мы сможем это в будущем осуществить, либо это была демонстрация силы: «смотрите, чего мы уже на данный момент достигли». Здесь в игру вступает известная со времен Ренессанса модель подчинения мира, когда человек осознал, что хоть он и не господин своему происхождению, но в этом мире он занимает особое место и это позволяет ему кое-что по отношению к этому миру предпринять.

 

Мы живем в мире технологий, где ценность последних заключается в том, как они приспосабливаются к нашему телу, а мы к ним.

В современной поп-культуре на место утопии приходит дистопия. В литературе и киноискусстве превалируют, например, такие антиутопии как «Голодные игры», «Дивергент» или «Дорога».  Чем, на Ваш взгляд, можно объяснить возрастающую популярность антиутопий?

Это дает возможность помечтать. Как я ранее говорил, утопическая концепция будущего во многом уже не действует, потому как нет конкретного горизонта, к которому стремиться. Если, к примеру, взять фантастику, то в какую сторону она развивается? Мы видим, что она стремится не в будущее, а в предшествовавший современности мир драконов и вампиров. Технически мы связаны со всевозможными аппаратами, компьютерами и телефонами, понавешали на себя несчетное количество новых приложений и существуем в этой реальности. С одной стороны, все это крайне футуристично, а с другой — у нашего общества отсутствует утопическое видение. При всем своем уважении к Стиву Джобсу и другим так называемым визионерам — сегодняшние технологические инновации делают нас более пассивными, а не более привлекательными. Они не создают новых горизонтов. Мы живем в мире технологий, где ценность последних заключается в том, как они приспосабливаются к нашему телу, а мы к ним. Нет пространства для больших утопических проектов, не говоря уже о политических утопиях. По-моему, Жижек сказал, что легче представить конец света, чем конец капитализма. Если мечтать по-крупному, то нужно преодолевать определенные страхи. Вместо этого наша реальность через аффекты и страсти вмонтирована в системный круговорот, в сети —  например, в те, что связаны с потреблением.

Продолжая тему антиутопии: все больше культурных событий происходит именно в старых производственных зданиях и на заводах.

Лично у меня такие классические дистопические пространства как заброшенные заводы вызывают странное чувство тревоги. Этот запах солидола и ржавчины, и напоминающие орудия пыток машины. Эта атмосфера и ее звуки пугают. Если подумать о том, что тартуская молодежь любит собираться в районе Аппаратного завода… (Задумывается). Ну да, это экзотика. Кстати, на мой взгляд, в «Котле культуры» и других подобных местах такого духа нет. Хотя вроде и собираются молодые люди и привносят туда свой дух, но для меня место все равно остается старым. Для меня ведь это все когда-то было реальностью. В школьные годы нужно было работать на консервных фабриках. Хотя этот дистопический момент все равно постоянно присутствовал: люди летали в космос и осуществляли большие идеи, а дистопия — это весь тот реальный мусор,  который остается от большой мечты.

В музыке антиутопический дух проявляется, например, в киберпанке, в наши дни ему соответствует возникший в 2010 году стиль vaporwave, который в идеале должен критиковать современное капиталистическое общество и служить некрологом процветавшему в 90-е оптимизму по поводу экономической глобализации. Какие примеры антиутопий в музыке Вы еще можете привести?

Одной из первых композиций, выражавших дистопический страх, была, например, песня «The End» (1967) группы The Doors. В песне есть мотив инцеста, но весь ее характер говорит о том, что если следовать своим страстям, то когда-то настанет час расплаты и все развалится. У The Doors было много утопичных песен о том, что освобождение желания помогает почувствовать этот мир заново и увидеть его под другим углом. Или даже привести к бессмертию, если чуть-чуть преувеличить. Но «The End» была особенной.

Еще была такая группа как Black Sabbath, которая с самого начала пропагандировала идею о том, что наши желания подавлены, прижаты к земле. Именно отсюда в их музыке присутствует дистопический тон. Грязный звук и медленный тягучий ход, который позже использовали представители ню-метал. Это был феномен 60-х — сейчас подобной модели желаний нет. Желания теперь техницистские, они в рамках, механизмы их работы другие.

 

Наши тела нам не принадлежат. Эту идею озвучивали и рэп- и рок-музыканты.

В рэп-музыке конца 90-х говорили, что 2000-й — это никакой не переломный год, ведь апокалипсис уже наступил.  Что дистопический мир — вот он, но мы этого не видим, не узнаем. И такого понятия как конец света вообще нет. Это как в фильме «Бегущий по лезвию»: среди нас живут роботы, но мы не можем отличить их от людей. Нами уже давно завладели технологии и давление капитала, и ждать нам нечего. Так же, как мы больше не умеем мечтать по-крупному, точно так же мы не замечаем дистопию, потому как являемся ее составляющими частями. Наши тела нам не принадлежат. Эту идею озвучивали и рэп- и рок-музыканты.

Если подумать о том, что в поп-музыке есть утопического или дистопического, то это, наверное, специфическая конфигурация звуков. И это необязательно те идеи, которые мы слышим в словах песен, а скорее то, что звуки, шумы и так далее в определенные моменты означают. В музыке не нужно, как в фильме, рассказывать какую-то историю. Через музыку ты просто показываешь подавленность, тоску — она пронизывает твое тело. Достаточно послушать рэперов начала 2000-х, например, Onyx или Public Enemy «Welcome to the Terrordome». Все эти сирены нагнетают атмосферу еще до того, как ты поймешь, о чем эта песня. Или заимствования из индастриал-рока: звуки заводских машин, ритм наподобие стука молотка.

У такой музыки есть социальный посыл, или это всего лишь дань моде?

Одно не исключает другого. На мой взгляд, следование моде необязательно дисквалифицирует. В любом случае, в этих звуках есть потенциал. Теодор Адорно в своей посвященной поп-музыке работе выделил такой тип слушателя как «подчиняющийся ритму тип», и в его случае Адорно говорил о ритме как об аффективной категории. При этом он не имел в виду ритм в «чисто» музыкальном плане, а именно в бытовом: тот самый пульс индустриального капитализма, полувоенный режим заводской муштры. И ему казалось очень страшным то, что таким образом можно управлять целым обществом. Адорно считал, что технический контроль над нашим рабочим процессом переходит на наш внутренний мир. Например, музыка в стиле техно использует приемы, которые представляют собой не просто музыкальный ритм, а общую аффективную машину.

В случае с техно довольно долго спорили о том, музыка это вообще или нет: у нее как будто отсутствовали параметры, присущие «настоящей» культуре. Это просто ритм, который непосредственно влияет на организм, без аспекта эмоционального осмысления. К тому же звуки эти могут быть неприятными. Это часть посыла современной поп-культуры: звуки, порой просто сырой шум, который сам по себе не несет эстетического наслаждения, тем не менее стали частью манеры говорить. Я не представляю дистопических идей в такой филигранной музыке как джаз, который базируется на тонко контролируемом самовыражении. Ведь для этого ты словно должен выйти за эстетические границы музыки и привнести сигналы  жесткой аффективности жизни, которая пронзила наши тела и держит нас под давлением. Особенность рок- и поп-музыки как раз заключается в том, что дистопические аспекты повседневной жизни, такие как оглушающий шум и причиняющий боль ритм, ты заставляешь работать на себя. В поп-музыки это удается особенно хорошо благодаря электрофицированности. Если мы живем посреди таких сигналов, то, по-видимому, мы живем в дистопическом мире. Для этого больше не нужно идти фотографировать странные пейзажи железнодорожной полосы.

Теоретик культуры Марк Фишер также пишет, что сегодняшняя поп-культура не особо богата на новые идеи, скорее она по-новому соединяет кусочки из прошлого.

Фишер писал об акселерации. Возьмем, к примеру, капитализм: в ситуации, когда все авеню и дороги классического левого движения закрыты, и ждать чего-то интересного с той стороны не приходится, видно, что сила капитала сильнее. Вместо этого, образно выражаясь, пытаются искусственно добиться убыстрения в культуре характерных для капитализма свойств — в противовес стагнации, ностальгии и ретро, в которых мы живем. Это особые моменты в истории, когда в культуре происходит акселерация. Например, так было в 60-х. Это возникающие в постоянном потоке взрывные моменты. В случае капитализма наблюдается детерриторизирующая сила, которая в том числе словно уничтожает существующие в общине человеческие отношения. Швыряет нас в ситуации, в которых человек не привык оказываться. Да, это кризис, но на это можно взглянуть и на как своеобразное освобождение.

 

Скорее потребитель завладел телом человека и толкает нас в какое-то новое измерение.

Я бы назвал детерриториализацией и то, как человек становится потребителем. У потребителя есть огромные возможности и свободы, но потребитель не есть то же, что и человек. Скорее потребитель завладел телом человека и толкает нас в какое-то новое измерение. Замечено, что в капитализме нет понятия святости. Это самое страшное: все можно перевести на деньги, сакральности нет. Это ведь крайне дистопическая картина. Чтобы добраться до некоего нового уровня, единственная альтернатива капитализму заключается в том, что мы его убыстрим и позволим ему уничтожить самого себя. Капитализм вызывает какие-то желания, скажем, фанатичную любовь, но он не контролирует их, и в конце концов происходит сбой — например, Марк Чепмен убивает Джона Леннона.

В последнее время, замечали ли Вы действительно интересные подвижки в каком-то из культурных направлений?

Я не связываю это с каким-то развитием в поп-культуре, но есть одна субкультура, в изучение которой я в меру сил углублялся. Это корейская поп-музыка, которая также служит примером того, как капитализм может стать античеловечным. Там важны не группы и не девушки, которые делают музыку, а фирмы, руководящие этим процессом. Их продукты в традиционном смысле не «человечны», и они даже не скрывают, что они просто продукты. У японского ученого-роботехника Масахиро Мори есть такое понятие как «uncanny valley», которое также связано с дистопией и акселерацией. Означает это следующее: когда мы видим человекоподобную куклу, то сперва обращаем внимание на то, какая она миленькая и как она похожа на человека, но в какой-то момент мы начинаем воспринимать ее как нечто, что вызывает ужас, страх, отвращение. Корейская поп-музыка во многом имеет то же воздействие: ты по максимуму используешь эффекты, перегружаешь весь этот мир, в конечном итоге результат начинает производить безрадостное, разрушающее впечатление.

Этот новый, базирующийся на акселерации принцип — это попытка приспособиться к тому, что утопического видения больше нет. Есть блестящий, красивый и пустой внутри момент настоящего, который еще и по-своему пугающий. Мы просто сделали свой мир более интенсивным. Техно, о котором мы уже говорили, действует по тем же принципам: оно делает тебя техническим и усиливает тебя как анонимного несубъекта. Такая музыка не рассказывает дистопическую историю о большом разочаровании или провале утопии. Ты просто находишься в бесконечной судороге, в сфере ударов в секунду.

 

Человек выживет лишь в том случае, если превратится в машину.

Еще одним примером акселерации может служить футуризм начала 20 века — в своем роде прецедент техно-музыки. Идея футуристов была не в том, чтобы просто испытывать к машинам зависть из-за мощности последних. Они надеялись в будущем, оставаясь людьми, стать максимально cхожими c машинами. По-моему, это был Габриель Д’аннунцио, который сказал, что он хочет достичь состояния, в котором ему больше не нужно будет думать о сне. Ты беспощадно доводишь себя до техницисткого состояния, в котором нет ничего общего с человеческим. Я считаю, что по большей части футуристы не были утопистами. Они не воображали, что мир будет прекраснее, они говорили о том, что нужно приспосабливаться к тому, что происходит. Такой подход предугадывает основанную на акселерации дистопическую модель: человек выживет лишь в том случае, если превратится в машину.

В манифесте «Что случилось с будущим?» инвестиционного фонда Founders Fund, специализирующегося на новых технологиях, метко замечено: «Мы хотели создать летающие автомобили, а вместо этого получили 140 символов» (We wanted flying cars, instead we got 140 characters). О чем вы думаете, когда слышите об очередном стартапе, который помогает сдать в аренду вашу квартиру, когда вас нет дома? Настоящая ли это инновация или просто хороший маркетинг в совокупности с отличным дизайном продукта?

Да, по поводу подобных стартапов я прежде всего думаю, что это техноконформизм нового времени, закрывающий и приглаживающий, а не открывающий новые возможности. Подумайте о том, в каком контексте теперь используется слово «инновация», а ведь раньше оно обозначало утопию и фантастику. Но в то же время, кто знает?.. Ведь мы не контролируем дальнейшую судьбу своих изобретений.


читать на эту же тему